— Ну что? — легкомысленно спрашивает отец, кивая в сторону моей выпуклости. — Пусть шоу начнется.

Я ненадолго закрываю глаза и делаю то, что делаю всегда — выхожу из своего тела. Только на этот раз ничего не получается.

Дрожащими пальцами я расстегиваю кандалы на ее лодыжках и запястьях. Затем я притягиваю ее к себе так, что только ее туловище лежит на столе.

Я слышу тихое хныканье. Боже, что я делаю?

Мне кажется, я никогда не испытывал более сильной ненависти, чем в тот момент, когда я схватил подол ее платья и поднял его вверх по бедрам.

Мое сердце бешено бьется в груди; побочный эффект от таблеток в сочетании с моей собственной тревогой. Мои руки тянутся к брюкам, и я расстегиваю молнию. Я не трогаю ее больше, чем нужно, не желая осквернить ее еще больше. Наклонив член к ее входу, я ввожу его внутрь.

Я могу только надеяться, что она в отключке и не почувствует боли, когда я ворвусь внутрь, преодолевая барьер ее девственности. Как только я полностью оказываюсь в ней, я замираю, осознавая масштабы того, что я делаю.

Я не могу этого сделать. Это не я должен брать, только она должна дать. Боже…

Не думаю, что я когда-либо обращался к божеству так сильно, как в этот момент. Чувство вины за то, что я украл у нее невинность, только усугубляется тем, что это слишком приятное ощущение.

Я чудовище… и это мой самый большой грех.

Потерянный во внутренней битве со своими демонами, я внезапно возвращаюсь к реальности благодаря голосу отца.

— Я должен был знать, что ты не сможешь этого сделать. — Он плюет на меня, берет свой пистолет и втыкает его под подбородок Каталины. — Как тебе такое поощрение, мальчик?

Как едкое вещество, вид пистолета, направленного на голову Каталины, обжигает мое понимание и отпечатывается в моей голове. Коварная улыбка отца растягивается еще шире на его лице, когда он видит, что во мне происходит. Я уже не могу его скрывать.

Он еще несколько раз угрожающе втыкает приклад ружья в ее подбородок, прежде чем я сдаюсь. Я вхожу и выхожу. И при этом молю всех богов, чтобы это произошло побыстрее.

В кои-то веки кто-то прислушивается к моим молитвам, и я кончаю, ошеломляющее чувство вины отзывается эхом эфемерного удовольствия.

Больной. Извращенный. Развращенный.

Неужели я не такой, как все?

Я вырываюсь, у меня легкое головокружение, тяжесть лежит на груди.

Проклятье… Я только что проклял себя, осквернив ангела.

Отец начинает хлопать, рука спускается по моей спине в поздравительном шлепке. Он что-то говорит, но я его не слышу. Глаза пустые, сердце разбито, я отворачиваюсь от жалкого тела, которое я только что испортил.

Смотрю вниз, мой член окрасился в красный цвет, свидетельство невинности, которую я разрушил, смотрит на меня. Это последняя капля, и я падаю на колени, отплевываясь и опустошая содержимое желудка.

Отец издает звук отвращения, прежде чем покинуть комнату.

Он уже получил то, что хотел.

Кажется, целую вечность я сижу один в своей блевотине, уставившись на темные стены. Каталины все еще без сознания — небольшая милость. Но я понимаю, к чему все это ведет… следующий шаг отца. К завтрашнему дню она будет мертва, а я не могу этого допустить. Если понадобится, я приму на себя всю семью, но Каталина переживет это. Это торжественная клятва, которую я даю себе.

Однажды все это станет для нее лишь далеким кошмаром, но, по крайней мере, она будет жива.

А я буду держаться подальше — навсегда.

Есть только один человек, который может помочь мне вытащить ее. Единственный человек, кроме отца, который имеет неограниченный доступ к дому и подвалу — мой брат Валентино. Просить его об этой услуге и негласно заставить его пойти против отца ради меня — дорого мне обойдется.

Я не могу оставить ее даже на мгновение, пока планирую следующий шаг. Я звоню брату и объясняю, что мне нужно — кто-то должен вернуть Каталину ее семье, а я останусь и буду смотреть в лицо происходящему.

После того, как я лучше владею своим телом, я, спотыкаясь, поднимаюсь на ноги и, сняв рубашку, вытираю Каталину ею.

Я очень бережно отношусь к ее спине, раны такие сырые, как будто они кричат на меня. Даже на изуродованной плоти инициалы хорошо различимы. Это заставляет меня чувствовать себя еще более презренным, потому что она навсегда останется с этим.

Я сглатываю всхлип, когда опускаюсь ниже. Струйка крови стекает по ее бедрам. Я нежно очищаю это место, испытывая еще большее отвращение, когда вижу красное вперемешку с белым и свидетельство того, что я с ней сделал.

— Мне так жаль… так жаль. — Мой голос срывается, когда я повторяю, зная, что она не может меня услышать.