Скачки длятся пять дней, ежедневно проходит по пять-шесть забегов, и сейчас идет четвертый. Только четвертый, а я уже мечтаю сорвать с себя гребаный галстук и запихнуть его в рот толстого мэра, для которого полный бокал был куда важнее рядом сидящей жены или зрелища на ипподроме.

– Красный Джаз хорош, – замечает кто-то позади меня, – не рекорд, но место займет.

Я следую за взглядом отца, а затем замираю. Рядом с высоким мужчиной, у которого отвратительно зачесаны волосы, сидит девочка в белом платье.

– Кажется, мы с вами еще не встречались, – говорит отец, повернувшись.

– Я Маркус Смит. Рад познакомиться, мистер Кинг, – мужчина пожимает руку моему отцу.

– О, раз вы меня знаете. Это моя жена Элизабет, моя дочь Вивьен, а этот недовольный мальчик – Аарон.

Обычно улыбка миссис Кинг подкупает людей, моя же – их отпугивает, но в этот раз она улыбается иначе. Так, словно она увидела чертово приведение.

– Маркус Смит… Мне знакомо ваше имя. Разве не вы претендуете на должность Верховного Судьи?

– Все верно, мистер Кинг, – отвечает мужчина со странным акцентом. Это определенно йоркширский диалект с примесью чего-то южного. Внезапно слышится длинный гудок, ржут лошади, и из-за странного происшествия несколько наездников практически теряют контроль. – Моя дочь…

Мистер Смит замолкает, когда напиток его дочери проливается на безвкусный бежевый пиджак. Розовая жидкость пачкает всю правую сторону дешевой ткани, и я задаюсь вопросом, что этот жалкий человек делает на Королевских скачках, а затем перевожу взгляд на девочку.

Ее лицо бледнеет, она прищуривается, внимательно следя за реакцией напротив:

– Извини, папа.

– Все в порядке, Элеонор, – смех мистера Смит звучит так же искусственно, как разговоры половины людей в Аскоте, но, кажется, это замечаю только я.

– Элеонор, у тебя очень красивое имя, – замечает моя мать.

Девочка смотрит на своего отца, но ничего не говорит. На самом деле она выглядит полностью обессиленной. Маркус снова смеется:

– Она очень скромная.

Весь четвертый забег я не могу прекратить наблюдать за ней – за ее неестественно прямой спиной, за скрытым пластиком в ее ушах, до которого она постоянно дотрагивается. И когда настает время перерыва, и девочка с отцом уходят, я следую за ними.

Никто не заметит моего отсутствия, так что я вдоволь могу насладиться чужими секретами. Из-за перерыва мне приходится вилять между людьми, пока семья Смитов не исчезает за пределами трибун. Через пять минут преследования я нахожу свою цель среди припаркованных машин, пока тикающий звук в моей голове усиливается.

Сначала я не вижу ничего, кроме нее.

Яркий солнечный свет превращает темные волосы в золото и играется бликами на маленьком, хмуром лице. Мое сердцебиение учащается, когда я делаю шаг вперед, а затем замечаю мистера Смита.

Он нависает над дочерью и крепко держит ее за плечи.

– Гребаный ад, и это моя дочь, – в тоне мистера Смита звучит отвращение. – Почему ты всегда молчишь?

Девочка сжимает губы, но ее взгляд – прямой, чересчур серьезный. Дети не смотрят так, как смотрит она.

– У меня зафонил слуховой аппарат.

– Разве тебя не учили читать по губам? Что с тобой происходит? – рявкает он.

Девочка морщится, когда мужчина начинает трясти ее, как болванчика, но не говорит ни слова.

– Отвечай! – орет мистер Смит.

Ее голос становится тише, будто она вот-вот заплачет. Я жду момента, когда из ее голубых глаз хлынут слезы, но этого не происходит.

– Мне светило солнце в глаза. Прости, папа… я…

– Ты такая же тупая, как твоя сука-мать! – мужчина отталкивает ее так сильно, что она теряет равновесие и падает. – Ты переняла ее плешивые гены… – Девочка пытается встать, но он рявкает: – Лежи, блядь, на асфальте!

Я двигаюсь левее, чтобы рассмотреть, как по ее стесанным ладоням течет кровь. Ее мышцы одеревенели, губы дрожат. Почему она не плачет?

Мистер Смит снимает с себя испачканный пиджак, чтобы потом бросить тот ей в ноги, а затем приказывает:

– Я убью тебя, если ты пошевелишься, Элеонор. Пятьдесят минут. Ты будешь считать каждую гребаную секунду, а затем подождешь меня возле машины. Ты поняла меня?..

Я открываю глаза, и в тусклом утреннем свете воспоминание развеивается.

Я делаю глубокий вдох, зажимаю сигарету губами, а затем бросаю ее в мусорное ведро.

Элеонор спит на диване, свернувшись в клубок, и одетая в мою рубашку.

Я хочу, чтобы это стало традицией.

Время на ноутбуке показывает 9:17. У меня получилось задремать на целый час, хотя я наблюдал за Эль всю ночь напролет. Учитывая то количество бесполезных эмоций, что она прожила за вчерашний день, я ожидал обострения ее приступов, но она просто спала, и спит уже больше семи часов – рекорд, судя по ее данным в приложении здоровья.