Я оглядываюсь: она в своей обычной манере закатывает глаза. Затем опускает козырек и отодвигает заслонку зеркала.

В тесном салоне раздается дикий вопль:

– Роуэн!

– Знаешь, если присмотреться, не так уж плохо…

– Если присмотреться?! У меня на лбу отпечаток ботинка!

Слоан придвигается к крошечному зеркалу и вертит головой, рассматривая синяк в виде отчетливого следа от подошвы на лбу и два черных полукружия под глазами. На ресницах дрожат слезы.

– Птичка…

– Заткнись! Этот урод с поехавшими мозгами поставил мне на лоб клеймо! Даже логотип видно!

В голосе слышны истерические нотки. Слоан, глотая слезы, снова принимается разглядывать отражение. Она наклоняется ко мне и тычет пальцем в отчетливый кружок в самом центре лба.

– Видишь? Прямо здесь! «Кархарт». И почему он, как любой нормальный мужик, не мог дать мне оплеуху?

– Наверное, потому, любовь моя, что нормальным он не был. Иначе не гонялся бы за людьми с бензопилой.

Я стираю слезинку большим пальцем. Губы Слоан дрожат; мне хочется одновременно и засмеяться, и перевернуть весь мир к чертям, чтобы вытащить дохлого ублюдка с того света и позволить Слоан отомстить ему за обиду.

– Скоро заживет.

– Мне надо в туалет, – бурчит Слоан, сумев взять себя в руки. – Вот только как выйти из машины и показаться людям на глаза?

Я предложил бы ей найти на обочине укромный кустик, но лучше промолчать. Она явно на взводе. Не хотелось бы получить ножом в горло.

– Через пятнадцать километров будет остановка. Я все устрою.

Слоан долго смотрит на меня и, хоть и кривится, все-таки немного успокаивается.

– Ладно…

В груди щемит. Она мне доверяет.

Сглотнув комок, я снова смотрю на дорогу.

– Вот и решили.

Наступает тишина. Слоан задумчиво грызет нижнюю губу, глядя в окно на проносящиеся мимо поля. Я включаю радио: все равно она не спит; может, музыка немного успокоит ей нервы, и она сумеет расслабиться. Иногда, когда Слоан рядом, мне кажется, что я нахожусь в обществе дикого зверя. Не зря у нее такое прозвище: малейшая оплошность, и птичка упорхнет с первым же порывом ветра. До встречи с ней я никогда не хотел заслужить чье-то доверие, не заботился о ком-то, не считая братьев, – и вдруг осознал, что в мире нет ничего важнее, чем доказать малознакомой девушке, что на меня можно положиться. Стоит допустить хоть одну оплошность – и я навсегда ее потеряю.

От этой мысли страшно до чертиков.

– А если придется делать операцию?.. – шепотом спрашивает Слоан.

Я улыбаюсь, но ничуть ее этим не успокаиваю.

– Значит, сделаем.

– В больнице начнут задавать ненужные вопросы.

– Мой брат все устроит. И мы не знаем, насколько серьезные у тебя травмы. Послушаем, что скажет Фионн.

Слоан вздыхает, и я снова кладу руку на одеяло, лежащее у нее на бедре. Возможно, я позволяю себе лишнее: еще неизвестно, в какой стадии находятся наши отношения. Однако девушка доверчиво накрывает мою руку ладонью, и в груди подпрыгивает сердце.

Видимо, я двигаюсь в верном направлении.

– А Фионн знает? – спрашивает она, отводя от меня взгляд и уставившись в окно автомобиля.

– Про наши… невинные забавы? Про игру?

Слоан кивает, и я легонько сжимаю ей пальцы.

– Знает.

– Он врач. Наши представления о веселье несколько разнятся с тем, чем он зарабатывает на жизнь.

Я пожимаю плечами, мимоходом кивнув на указатель, предвещающий скорое появление заправки. Пальцы под моей рукой заметно расслабляются.

– Скажем так, у нас с братьями было не самое приятное детство, даже когда мы уехали из той дыры, где жили вместе с отцом. Лахлан напрочь лишен жалости, я – довольно-таки безрассудный тип, поэтому у Фионна быстро развеялись иллюзии насчет темной изнанки мира. Он пошел своей дорогой, но принимает наш с Лахланом образ жизни.

– Ваш образ жизни… – задумчиво повторяет Слоан. – И как ты решил, что хочешь заниматься именно этим?

– Ты про ресторан? – спрашиваю я.

Слоан качает головой, жадно заглядывая мне в лицо, будто пытаясь прочитать мысли.

– После того как отец решил избить нас в очередной раз, а мы с Лахланом его убили, я понял, что не испытываю эмоций, уместных в подобной ситуации. Большинство людей мучились бы чувством вины, меня же в тот момент накрыло азартом. На меня накатили удовлетворение и спокойствие – я знал, что отец нас больше не тронет. Когда спустя некоторое время я встретил еще одного морального урода, то понял, что ничто не мешает прикончить и его. Потом появился второй мерзавец, хуже прежнего, и в конце концов это стало чем-то вроде хобби – найти самую большую мразь на свете и избавить людей от нее.