Ганс схватил меня в удушающие медвежьи объятия, которые вот уж точно не были взаимны. Почувствовав мое сопротивление, он медленно отпустил меня, отодвинув на расстояние вытянутой руки, но все еще продолжая прижимать мои руки к бокам своими здоровенными, грубыми ручищами бас-гитариста, и посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Что стряслось, Би? – Его радужное настроение померкло во мгновение его подведенного черным ока. – Серьезно, что-то не так? С тобой там что-нибудь случилось?

«Что, Ганс, серьезно? Ты и представления не имеешь, почему я расстроена?»

Фыркнув, я стряхнула его руки, выбежала из гримерки и устремилась обратно в лабиринт. В коридорах то здесь, то там горели красные лампочки, а в промежутках между ними было совершенно темно. Все это выглядело как преисподняя.

Годится, подумала я, уже ощущая себя в аду.

Я наконец-то нашла идеального мужчину и обречена весь свой век беспомощно наблюдать, как другие бабы пытаются оттрахать его.

Следуя указателям на выход, я наконец обнаружила дверь наружу, в которую и устремилась. Только вместо того, чтобы ощутить освежающее дуновение вечерней прохлады, на которое я надеялась, я с головой нырнула в горячую липкую смесь чего-то, что могло бы сойти за кислород исключительно на молекулярном уровне.

Не знаю, почему я ожидала чего-то другого. Я живу в Джорджии. Воздух здесь бывает ровно той же температуры и густоты, что слабокипящий бульон – обжигающий прозрачный, воздушный бульон, – как минимум пять месяцев в году.

Подавившись первым же глотком этой расплавленной эктоплазмы, я совершенно утратила ветер в парусах. Я наклонилась и уперлась руками в колени, стараясь перевести дыхание и набраться сил для заплыва на пять кварталов сквозь эту кислотно-жидкую кислородную субстанцию к тому месту, где стояла моя машина. Меня не рвало, но я чувствовала, что вот-вот вырвет, и то же самое, очевидно, почувствовала моя сумочка, потому что, когда я наклонилась, она тут же вывернула все свое содержимое на ровный слой бутылочных осколков и сигаретных окурков у меня под ногами.

Прелестно.

Прежде чем я успела спасти все свои разнообразные блески для губ, поддельные удостоверения личности и сигареты, откуда-то протянулись пять длинных мускулистых пальцев, которые сгребли все это одним движением. Я подняла глаза и увидела очертания наклонившегося ко мне Ганса. Хотя фактически мы находились лицом к лицу, из-за того, что свет был за спиной, я не могла разглядеть его лица, что только добавляло отстраненности, которую я и без того ощущала в полной мере.

Ганс тихо спросил меня, как я себя чувствую, таким тоном, что было ясно – он думает, что меня только что вырвало.

Господи, конечно, я ведь так быстро убежала, а теперь стою тут, скрючившись, на парковке… Фууу! Он так ничего и не понял!

Я выхватила свое барахло из его талантливых пальцев, выпрямилась, насколько могла, и велела ему: «Катись ко всем чертям, Ганзель!»

Никто не называл его так, кроме его американо-немецкой муттер, да и она позволяла себе такое, только когда он вытворял что-то не то.

– Меня не тошнит, идиот. Я зла! Ты что, действительно собирался расписываться у этой дряни на сиське? А потом собирался разрешить ей немного покататься у тебя на хрене, ну, только пока я не приду, да? Я так больше не могу! Я, наверно, слишком ревнива, чтоб быть твоей подружкой. Извини.

И с этими прощальными словами я собиралась развернуться на каблуках, отбросить за плечо воображаемые волосы и удалиться в сторону своего верного «Мустанга». Я собиралась вычеркнуть Ганса из своей жизни – его прекрасную добрую душу в этом темном башнеобразном теле, его прекрасные татуировки и замечательный пирсинг, его безупречную улыбку, которая сияла на суровом лице, как восходящий месяц в темном небе. Я собиралась сдержать слезы до тех пор, пока не доберусь до «Мустанга». А уж там я включу кондиционер и отрыдаюсь до полной бессознанки.

Не успела я сделать и полушага, как оказалась совершенно обездвижена парой здоровых рук, обхвативших меня поперек туловища. Ганс развернул меня обратно, и мы снова оказались лицом к лицу. Только теперь он стоял передо мной на коленях, а не склонялся ко мне. Эта его поза – с руками, держащими меня за бедра, и головой, запрокинутой вверх, чтобы смотреть мне в лицо, напомнила мне, как я сама тянула шею все эти месяцы, чтобы взглянуть на него. Хоть Ганс формально и удерживал меня, но с этой новой разницей в нашем росте он явно давал мне понять, что решение принимаю я.

Его ровные, густые брови были сведены над переносицей в трагической букве V. Рот, так часто скошенный набок в игривой усмешке, был крепко сжат. А глаза, обычно сверкающие, как голубые бриллианты в угольной шахте, теперь сверкали от набежавших слез.