Каждый, обладающий маткой в этом зале, видел, каким невозможно сексуальным, талантливым, потрясающим и высоким был мой бойфренд, и до конца вечера мне наверняка придется отрывать от него всех этих сучек. Ганс же был до отвращения милым. Если какая-нибудь накуренная озабоченная уродка начинала дрочить об его ногу за сценой, он просто позволял ей это, да еще мог ласково погладить ее по головке, пока она кончала. Не дай бог он ее обидит или унизит, если попытается прогнать прочь.

Не, ну правда, Дневник.

Так что догадайся, кому каждый вечер приходилось разгонять этих фанаток? Я тебе подскажу. Это одна такая ревнивая девка, и ее фамилия рифмуется с жопи́стон. (Типа: «Если ты через полминуты не отлипнешь от моего парня, то огребешь здоровенный жопистон».)

Одним таким вечером «Фантомная Конечность» стала наконец гвоздем программы настоящего, совершенно официального концерта и получила звездное обслуживание за сценой. У них была своя отдельная гримерка, где стояли всевозможные закуски (в основном мясные) и было море шампанского. Совсем неплохо для кучки двадцатилеток, не окончивших старшей школы.

Гвоздь программы означал еще и улучшенный состав фанаток. То есть у них было достаточно самоуважения, чтобы прятать свои шрамы от порезов на внутренней стороне бедер, как леди. Они заботились о своих пенсионных накоплениях, черт побери, и не собирались позволить какой-то мелочи вроде меня (или презерватива) встать между ними и восемнадцатью годами выплаты алиментов от рок-звезды.

И вот я оказалась плечом к плечу с соперницами – или лучше сказать, плоской грудью перед торчащими сиськами? – прямо там, в первом ряду. Я была пацанкой среди теток. И видит бог, мне там досталось. А то, что Ганс выглядел как живой секс на палке, тоже не помогало.

Что они все находят в мужике с подведенными глазами? С торчащими темными волосами? У которого к тому же вся правая рука в тату на тему фильмов ужаса и который дергает и тянет струны своей бас-гитары на сцене перед тысячами людей?

Если честно, то кроме подводки сексуальности Гансу добавляло полное отсутствие эго. Когда он был на сцене, он вел себя так, словно аудитории вообще не существовало. Он просто играл от всего сердца, притоптывая себе в такт, мотая головой и свингуя на своем басе, и иногда понимающе подмигивал своим товарищам или кивал головой, подавая какой-то сигнал. Но он никогда не замечал ни одной охотницы за звездами в зале, отчего все они – к несчастью для меня – только начинали хотеть его еще больше.

Закончив второй выход моим любимым кавером, убойной версией «Ужасной Лжи», парни ушли со сцены под оглушительный рев и крики с признаниями в любви с первого ряда, в котором больше не было меня. Я уже пробиралась за кулисы, изо всех сил стараясь донести свою тощую задницу за сцену и поближе к полосатым штанам Ганса раньше, чем все остальные.

Когда мне наконец удалось вырваться из этого пульсирующего моря сжатых кулаков и потных тел, причитающих: «Мы не уйдем! Мы не уйдем!», я подбежала к охраннику, сунув ему под нос свой пропуск за сцену, как будто я была агентом ФБР со значком.

Но все это было не важно. Я уже опоздала.

Промчавшись за сценой по темному коридору и несколько раз заблудившись, я наконец сквозь приоткрытую щель двери гримерки заметила солиста «Фантомной Конечности».

Трип (сокращенное сценическое имя) был нелепым, бестолковым засранцем. Он носил свои волосы выкрашенными в черный и подстриженными под горшок, длиной чуть ниже ушей, и был на удивление извращенным, ну типа он-считал-совершенно-нормальным-смотреть-японское-извращенное-порно-в-смешанной-компании-и-вдруг-остановить-на-самом-интересном-месте-чтобы-выбежать-на-середину-комнаты-и-изобразить-собственное-представление-в-стиле-театра-Кабуки-для-всех-крича-при-этом-БУУУУУУУ.

Подойдя ближе, я разглядела, что Трип стоит, наклонившись над подносом с мясной нарезкой и ест рулет из индейки, в то время как какая-то ярчайшая представительница «белой рвани» с Юга стоит перед ним на коленях, двумя руками делая ему массаж мошонки через кожаные штаны.

Тьфу ты!

Я тут же поняла, что если тут уже оказалась баба, польстившаяся на Трипа с его убогим хозяйством, то это может значить только одно.

Со сжатыми наготове кулаками и бьющимся где-то в глотке сердцем я медленно толкнула дверь гримерки. И там, в глубине, на диване, сидел мой высокий, темный, невозможно сексуальный бойфренд, любезничая с какой-то пышной тюремной шлюхой. На ней была маечка с таким низким вырезом, что он мог бы использовать ее декольте в качестве подставки для пива. Сам же Ганс был совершенно расслабленным – он сидел, раскинув руки по спинке дивана, словно приглашая, со своей кривоватой фирменной ухмылкой на лице.

Я наблюдала, как в замедленной съемке, как эта дрянь протянула ему фломастер, а затем зацепила указательным пальцем верх своей майки, как будто собиралась подставить свою левую сиську для автографа. И только я изготовилась кинуться на нее, как Ганс уловил меня краем глаза.

– Эй, Бибика!

Его лицо озарила такая улыбка, что я на секунду почувствовала себя обезоруженной и почти забыла, как я зла. Тут он вскочил с места с такой скоростью и энтузиазмом, что дрянь чуть не слетела с дивана мордой вниз и была вынуждена изо всех сил вцепиться в обивку (надеюсь, она была достаточно зассана).