– Ты не замечала, что я теперь больше не смотрю на тебя со сцены? Потому что я не могу, Би. Я не могу, на фиг, даже смотреть в зал, потому что там всегда найдется какой-то урод, который хочет купить тебе выпить в баре, или увести в уголок, или прижаться к тебе своим хреном, когда ты в первом ряду. Я каждые пять минут вижу какую-то херню, и мне так и хочется прыгнуть в толпу и засунуть зубы этого придурка ему в глотку. Это так сбивает с ритма, что я вообще не могу смотреть на тебя. Я только зубы сжимаю, стараюсь не отвлекаться от музыки и только молюсь, что ты потом, когда все кончится, придешь за сцену. Я только хочу защитить тебя, а там, на сцене, я даже сделать ничего не могу.

Когда до меня дошли слова Ганса, я чуть не утонула в слезах, потекшей туши и облегчении. Я обхватила его лицо обеими руками и подтянула вверх, к своим мокрым соленым губам. Я покрыла его поцелуями, одновременно осознавая, что проблема была не в Гансе. Он-то оказался еще лучше, чем я боялась. А все дело было в том, что я просто его не стоила.

Я видела женщин, которые болтались вокруг рок-групп, и я со своей плоской грудью, узкими бедрами и веснушками сильно от них отличалась. И мой гардероб тоже не способствовал. Я выглядела как персонаж из фильма «Танкистка». Я уж и так старалась как-то исправить это, надев сегодня маленькое черное платье, но в сочетании с моими фирменными «гриндерсами» до колен и стальными носами все это выглядело так, словно Пеппи Длинныйчулок где-то раздобыла чужие ботинки, пару больших ножниц и бутылку сорокапроцентной перекиси для волос.

И какого хрена этой иконе протеста и секса от меня надо?

Ганс целовал меня в ответ так, словно я была последним колодцем в Сахаре, и я решила, что с ревностью и неуверенностью в себе надо завязывать. Ганс очевидно любил меня, если был готов дышать этой сероуглеродной дрянью вместо воздуха и стоять на коленях на битом стекле только ради того, чтоб я от него не ушла.

До того момента я даже не подозревала, что такая любовь существует. Скелетон побежал бы за мной, поймал бы на парковке, кинул бы на плечо и затащил бы обратно, брыкающуюся и отбивающуюся. Динь-Дон вообще бы не заметил моего отсутствия до тех пор, пока не загрузил бы как минимум галлон своего семени в эту поклонницу с пресс-картой. Но Ганс – мой милый, милый, прекрасный, чувствительный артист – был совсем другим.

Оборвав поцелуй, Ганс прижался лбом к моей голове. Обхватив мое лицо своими огромными грубыми руками, он попросил:

– Скажи, что ты останешься.

– Я не могу, – прошептала я. Лицо Ганса исказилось еще до того, как я успела договорить фразу до конца. Схватив его за подбородок, я заставила его поглядеть на меня. – Нет же! Ганс! Я говорю, что не могу остаться сегодня, потому что мне утром в школу, но я никуда не денусь, понял? Обещаю. Уж не знаю, зачем я тебе нужна, но пока ты хочешь, чтобы я была рядом, я твоя.

При этих словах выражение лица Ганса сменилось с отчаянного на бодрое в одно мгновение его подведенного ока. Это было прелестно. Он взял меня под руку и сказал:

– Ну, тогда позвольте мне проводить вас к машине, миледи.

Прогулка была волшебной. Я запарковала машину в нескольких кварталах от клуба, в прекрасном, недавно обновленном историческом квартале, где, я знала, я не только легко найду свободную парковку, но и смогу дойти оттуда до клуба и обратно без того, чтобы меня не стукнули по башке. Хотя до машины и было примерно с километр и тащиться по густому, жаркому летнему пеклу было все равно что идти сквозь песок, мы с Гансом чувствовали себя так, словно парили над землей, замкнутые в воздушном пузыре нашей любви.

И хотя мои отношения с Гансом можно было назвать любовью с первого взгляда – то, как сногсшибательно (в прямом смысле) он вел себя со мной на той вечеринке у Девы-Гота, сразу задало тон всему нашему скоропалительному роману, – я всегда втайне держала одну ногу в раскрытой двери.

Не важно, насколько все было идеально в данный момент, какая-то маленькая беспокойная часть моей души постоянно шептала: «Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Рок-звезды верными не бывают. Он разобьет тебе сердце. Не привязывайся слишком сильно».

Но, когда я увидела Ганса в сценическом костюме на коленях перед собой, этот шепоток затих навсегда, сменившись оглушительной, пульсирующей жаждой. Впервые за восемь месяцев после нашей с Гансом встречи я была едина, и все в мире было на своих местах.

Держась за руки и воркуя друг с другом, мы завернули за последний угол по пути к моей машине. Когда задние фары моего «Мустанга» завиднелись впереди, Ганс внезапно потащил меня с тротуара в чей-то безукоризненно подстриженный задний двор.

Вот черт.

У Ганса, как у всех басистов, квант внимания был как у золотой рыбки, и это не в первый раз он отвлекался на свет мигающей лампочки. Я тихо запротестовала и попыталась вернуть его обратно на улицу, но тут я увидела, в какой неземной, волшебный мир он меня тащил. Двор этого особняка был обвешан, замотан и обклеен тысячами тысяч белых рождественских гирлянд – в середине июля.