С моей наблюдательной точки вверху над машиной я видела все. Там, где обычно была прелестная копна мягких светлых волос, теперь красовалась грубо нарисованная картина размером с суповую тарелку. На ней был изображен мозг Харли в натуральную величину, вид сверху, словно с него сняли верхушку черепа, как крышку с банки варенья. Середина мозга была пустой, и там был пульт управления, как в рубке космического корабля, а посередине, управляя этим агрегатом, был изображен крошечный чертов член.

Крошечный чертов обрезанный член с крошечными членовыми ручками и решительным выражением маленького членова лица, передвигающий рычаги внутри вскрытого мозга Динь-Дона. Мои родители и так вот-вот должны были узнать, что их единственная шестнадцатилетняя дочь встречается со взрослым мужиком без работы, без машины, без мозгов и с плохими зубами, а тут еще это – да, и между прочим, у него на голове вытатуирован долбаный член.

К счастью, моя опустевшая телесная оболочка, покинутая мной на заднем сиденье машины, была не в состоянии выдавать связные отрывки речи, не говоря уж о том, чтобы требовать объяснений, потому что, в отличие от истории с РУК, на этот раз я вполне могла представить себе фразу, которую Харли немедленно выдал бы мне в ответ. И, честно говоря, заднее сиденье маминой машины – последнее место, где ты хочешь услышать от своего взрослого бойфренда объяснение: «Потому что я думаю членом! Ясно?»

Шок и офигение, которые я испытала, увидев этот некрупный фаллос, были настолько всеобъемлющи, что я с трудом помню вообще что-либо, начиная с той минуты, как Харли сел в нашу машину, и до момента, как мы высадили его из нее.

Единственная картина этого вечера, которую мне удается воссоздать в памяти, это как мама мрачной тенью стоит за спиной Динь-Дона, пока мы с ним едим нашу пиццу «Домино» за столом в кухне. Пока он заглатывал пятый кусок пепперони, полностью игнорируя мамино присутствие, мама подняла голову и пронизывающим взором посмотрела мне прямо в глаза поверх этой татуированной башки. Возмущенно приподняв одну бровь, она медленно и выразительно опустила взгляд на лысый череп Динь-Дона, плотно сжав губы в гримасе отвращения. Это было ужасно.

Моя мама, Дневник, вообще не раздражается. Обычно она слишком накурена, чтобы помнить, как в принципе работают чувства, так что даже такая небольшая их демонстрация была ей совершенно несвойственна и потому так пугала.

Когда он вылез из машины и мы повернули домой, я приготовилась к вспышке маминого гнева. Она, конечно, будучи хиппи и пацифистом, почти никогда не повышала голоса и не сердилась, но и я никогда раньше не приводила в дом взрослого мужика с вытатуированным на голове членом и отсутствием школьного аттестата.

Я преступила все границы.

Несколько километров мы проехали в удушающем молчании. Потом моя врожденная тяга к оптимизму возобладала, и я начала думать: «Может, она решила наказать меня молчанием? Может, она меня тогда и не убьет?»

И тут мама потянулась в мою сторону.

«Мамочка, не надо!»

Но вместо того, чтобы врезать мне по губам, она протянулась через мое застывшее, напряженное тело и открыла бардачок. Закрыв глаза руками, я смотрела сквозь пальцы, как ее рука рылась в куче разного лежащего там барахла и через минуту вынырнула оттуда, сжимая потрепанную жестянку от леденцов.

Моя многострадальная мама продолжала вести машину, глядя одним глазом на меня и придерживая руль коленкой. При этом она двумя руками сжимала эту жестянку, словно в ней было противоядие от идиотизма ее дочери. Открыв крышку, она вытащила оттуда безупречно скрученный косяк и маленькую розовую зажигалку.

Спаси ее, господи.

Всю дорогу домой она молча затягивалась, и это продолжалось бесконечно, все двадцать километров мы ехали медленнее разрешенной скорости, останавливаясь по пути на каждый желтый свет, знак «Стоп» и просто любой яркий предмет. Когда наконец мы остановились у нашего дома, ее нервы, казалось, восстановились до их привычного уровня Вудстокской расслабленности, в то время как мои полностью аннигилировали.

Как раз в тот момент, когда я уже собиралась открыть свою дверь и выпрыгнуть в безопасность, мама сделала глубокий вдох, собираясь с силами, пригвоздила меня к месту стеклянным взглядом и вымолвила:

– Детка, я надеюсь, ты предохраняешься с этим парнем? Он выглядит так, будто побывал в тюрьме, а с этим членом на голове он, возможно, был там чьей-то сукой. Я бы не хотела, чтобы ты подцепила большой С.

Я была уверена, что большой С – это рак (cancer), но решила ее не поправлять. Когда мама вдруг разразилась приступом внезапного смеха, я улыбнулась и поняла, что эта женщина, если понадобится, поможет мне зарыть труп. Особенно если у того на голове будет одна конкретная татуировка.

27 сентября

Дорогой Дневник.

Когда мы с Динь-Доном начали встречаться, у него было три идиотских, имбецильных тату, которые я научилась как минимум не замечать. А когда мы расстались, их стало четыре. (Говоря «расстались», я имею в виду, что я просто перестала отвечать на его звонки. При том, что Динь-Дон был вечно обкурен, плохо функционировал и у него не было машины, я могла бы бросать его до посинения.) Эта четвертая тату и стала той соломинкой, сломавшей спину верблюда, но об этом через минуту.