Он торчал надо мной, как лезвие гильотины, и всё то бессилие и паника, которые я чувствовала мгновения назад, обрушились с новой силой. Я не могла говорить. Не могла дышать. Не могла сделать ничего, кроме как смотреть на Келлена и безмолвно умолять его не отпускать. И он не отпустил. Он удерживал мой взгляд, пока его мышцы дрожали и пот выступал на лбу, пока он выжимал жизнь из человека, с которым я обещала провести свою.

Пока я смотрела, как всё моё будущее обмякает в его руках.

Глава 11

Дарби

Да возлюбят нас те, кто нас любит,

А тех, кто нас не любит, пусть Бог обратит сердцем.

А если он не обратит их сердца, пусть обратит их лодыжки —

чтобы мы узнавали их по хромоте.

Я не знаю, сколько времени просидела на кухонном полу, бессмысленно глядя на пословицу в рамке, висящую на стене напротив, прежде чем символы и буквы наконец сложились в смысл.

Дедушка однажды рассказал мне, что это традиционное ирландское благословение. Но он солгал.

Это было не благословение.

Это было проклятие.

И у меня была хромота, чтобы это доказать.

Келлен находился в постоянном движении с тех пор, как… случилось то, что случилось… в то время как я просто сидела и смотрела на стену. Я даже не знала, чем именно он занимался, но в тот момент Келлен стоял через кухню от меня, спиной, и доставал что-то из морозилки.

Живой. Невредимый.

В последний раз, когда я его видела, он был высоким, нескладным подростком. Сейчас же передо мной стояла груда мышц. Он напоминал солдата: из-за бритой головы, подтянутого, рельефного тела, обтягивающей чёрной футболки, джинсов и поношенных берцов. И ещё — из-за того, как он, казалось, точно знал, как… сделать то, что он только что сделал.

Наверное, он отправился в армию после смерти отца Генри.

Это имело смысл. Келлену нужно было куда-то податься, деть куда-то всю ту сдерживаемую ярость. И там от него не требовали бы говорить, если к нему не обращались напрямую.

Моё сердце наполнилось восхищением человеком, которым Келлен стал вопреки всему, что ему пришлось пережить. А потом оно рухнуло в чан желудочной кислоты, когда я осознала, что это может означать для его будущего. Всё детство Келлена было живым адом. И если кто-нибудь узнает о том, что он только что сделал, всю оставшуюся взрослую жизнь он проведёт там же.

— Келлен, тебе нужно уйти, — выпалила я. — Тебе нужно убраться отсюда. Прямо сейчас. Я позвоню в полицию, как только ты уйдёшь. Скажу им, что это сделала я, что это была самооборона.

Келлен закрыл дверцу морозилки и повернулся. Я затаила дыхание, ожидая, что он снова посмотрит на меня, нуждаясь в заземляющей тяжести его взгляда. Но вместо этого его глаза были опущены, пока он заворачивал горсть льда в кухонное полотенце.

Перешагнув через тело Джона, которое он предусмотрительно накрыл своим пиджаком, Келлен опустился рядом со мной на колени и приложил самодельный холодный компресс к моей скуле. Я ожидала холода, но всё, что смогла почувствовать, это колючее тепло, распускающееся по щекам от его неожиданно доброго жеста. Я не видела его лица из-за льда, поэтому повернула голову и потянулась, чтобы взять компресс. Моя рука накрыла его, и на мгновение я почувствовала нечто, что считала умершим вместе с ним.

Волшебство фей.

Вытащив руку из-под моей, Келлен опёрся предплечьем о колено и пригвоздил меня взглядом, который мне не понравился. Этот взгляд не заземлял. Этот взгляд сравнивал с землёй.

— Ты думаешь, что они мне не поверят?

Келлен медленно покачал головой. Из стороны в сторону. С извинением.

Конечно, нет. Никто бы не поверил, что я в одиночку задушила взрослого мужчину.

— Чёрт, — ругательство едва слышно сорвалось с губ, но в тот же миг я ощетинилась страхом.

Мои глаза метнулись по комнате, прежде чем я осознала — с тошнотворной смесью ужаса и ликования, что мне больше не нужно шептать это слово.

И никакое другое тоже.

— Я должна что-то сделать.

Мой взгляд упал, расфокусированный, на грязный отпечаток ботинка, лежащего на полу через всю комнату.

— Я не могу позволить тебе взять это на себя.

— Я не возьму.

Три слова. Мягкие, глубокие и ясные. Я позволила им пройти сквозь меня целиком, прежде чем снова посмотрела на человека, который их произнёс. Я, наверное, могла бы пересчитать по пальцам рук и ног все слова, которые Келлен сказал мне с момента нашего знакомства. Они ощущались как осязаемые, гладкие, круглые жетоны его доверия, которые можно положить в карман и унести домой, добавив к самой дорогой коллекции.

Взгляд Келлена был уверенным. Дыхание глубоким и ровным. Но вокруг его массивного тела, словно пар, клубилась горячая, кипящая ярость.

— Что я могу сделать? — прошептала я.

Не колеблясь, Келлен ответил:

— Найди верёвку.

Через десять минут я освещала путь Келлену фонариком на телефоне, пока он нёс на плече стокилограммового корпоративного адвоката в лес.

Я никогда не ощущала такой темноты. В Гленшире не было уличных фонарей. Ни торговых центров, ни рассеянного света — ничего. Ночью, особенно в лесу, не было видно ни дюйма перед собственным лицом.