Оттолкнувшись от дна, я за считанные секунды вынес нас на поверхность. В тот миг, когда наши головы вырвались из воды, отчаянный вдох Дарби стал самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал. Я прижал её к себе, плывя боком к берегу, наверное, сжимая так сильно, что мог сломать ей ребро, но мне было плевать. Я больше не позволю ничему отнять её у меня. Даже самому Богу.

Когда мы оказались там, где она могла достать ногами дно, я поставил её, чтобы она перевела дыхание, но не отпускал. Я прижимал к себе её дрожащее, кашляющее, обнажённое тело, и на мгновение мне снова оказалось четырнадцать — я обнимал свою девочку посреди озера Гленшир. Будто последние восемь лет, никогда не существовали, и я начинал всё сначала, с лучшего дня моей жизни. До того, как сорвался. До того, как стал чудовищем, о котором всех предупреждал отец Генри. До того, как продал душу Братству за крышу над головой и кусок еды.

Поддавшись желанию воскресить этот миг, я опустил взгляд к прекрасному рту Дарби. Но нежно-розовые губы, которые я ожидал увидеть, теперь были тёмно-фиолетовыми. Зубы тихо стучали за сжатыми челюстями, а дрожь перешла в сильные судороги всего тела.

Чёрт.

Подхватив её на руки, я прижал трясущееся тело к груди и побрёл остаток пути к берегу.

Я хотел спросить, о чём она, чёрт возьми, думала, прыгая в озеро посреди зимы, но ведь у меня были свои причины сделать то же самое, разве нет? Ни одну из которых мне не хотелось обсуждать.

Я обрёл голос в тот день, когда позволил огню внутри себя взять верх. В тот день, когда сжёг дом отца Генри дотла вместе с его изуродованным телом. С того момента я поклялся, что больше никогда не буду бояться ни одного человека. Я говорил, когда это было необходимо. Поддерживал пламя ненависти в животе, достаточно горячее, чтобы прожигать блоки, от которых я страдал в детстве. Но очень быстро я понял, что слова — это уязвимость в моём новом мире. Они только ослабляют. Очеловечивают. Молчание заставляло ублюдков бояться меня. Делало меня недосягаемым. А после всего, что было с отцом Генри, быть недосягаемым стало моей единственной, мать её, целью в жизни.

До этого момента.

Опустив Дарби на землю рядом с её кучей одежды, я ощутил резкий укол потери, когда отвернулся, давая ей немного уединения.

— Одевайся, — сказал я, подходя к своей одежде. — Тебе нужно согреться.

— П-п-почему ты не м-м-мёрзнешь? — спросила Дарби под звук молний и шуршания ткани за моей спиной. — С тебя п-п-прямо пар идёт.

«Потому что я одной ногой в аду», — подумал я, застёгивая джинсы. — «Отлично греет».

Я натянул футболку и сунул ноги в незашнурованные берцы.

— Ты одета?

— Д-д-да.

Я обернулся и не смог сдержать улыбки, увидев, как Дарби пытается застегнуть мою, чёрт возьми, куртку. Когда я увидел её в ней на кухне, это лишь подогрело мою собственническую ярость. Теперь же эффект был совсем другим.

— Иди сюда, — сказал я, подходя помочь.

Её руки так сильно дрожали, что она не могла застегнуть молнию. Я остановился прямо перед ней и почувствовал её взгляд на своём лице, когда забрал металлический язычок из её замёрзших пальцев и провёл его до самого подбородка.

— К-к-к-келлен?

От того, как у Дарби стучали зубы, это единственное слово звучало, как очередь из автомата, что было символично, потому что оно прошибло меня, как пуля.

— У т-т-тебя есть т-т-три веснушки на л-л-левом б-безымянном п-п-пальце?

Нахмурившись, я взглянул на левую руку. Потом поднял её, показывая ответ на её вопрос — три веснушки, полосой пересекающие палец прямо над последним суставом. Я никогда не придавал им значения. Когда на твоём теле столько шрамов, пара веснушек не бросается в глаза, но Дарби смотрела на них так, будто это было самое прекрасное, что она когда-либо видела.

Её глаза наполнились слезами, а дрожащие фиолетовые губы расплылись в ослепительной улыбке.

За мгновение до того, как они врезались в мои.

Я целовал других девушек, женщин, после того дня на озере, но это никогда не заканчивалось хорошо. Я не мог выносить их прикосновение дольше нескольких секунд, прежде чем начинались флэшбэки. Колотящееся сердце. Ощущение удушья. Пламя, пожирающее меня заживо. Я отталкивал бедняжек и уходил прочь, разъярённый и чертовски злой из-за того, что не мог просто трахаться, как нормальные люди. Что он отнял у меня и это тоже.

Поэтому, когда губы Дарби сомкнулись на моих, я задержал дыхание, ожидая наплыва паники, но она не пришла.

Когда она приподнялась на носки и положила свои ледяные ладони мне на щёки, я не отпрянул от её прикосновения.

А когда она приоткрыла губы, мой язык скользнул внутрь, словно там ему и было место. Словно он скучал по её языку так же, как я скучал по ней.

Подняв руку — ту самую, с веснушками, которые, по какой-то неизвестной мне причине, она, кажется, любила, я обхватил её затылок и углубил поцелуй.

И это было потрясающе. Грудь распирало. Кровь гудела. Никакого потока страха, никакого удушающего ужаса, только чистая, чёрт возьми, эйфория.

Пока всё тело Дарби не содрогнулось в моих объятиях.