Спешу туда, куда повела его администраторша этого расчудесного магазина. Нахожу Яна в туалете, дверь которого не прикрыта полностью. В нерешительности заглядываю, убедившись, что он стоит у раковины. Захожу в небольшое помещение, как раз в тот момент, когда он стаскивает с себя испорченный свитер и швыряет его в сторону.

— Я… — замираю на полуслове.

Сглатываю. Смущена тем, что он раздет по пояс и шокирована тем, что вижу. Красивое, по-спортивному развитое тело портят шрамы. Видимо, от старых ожогов. На спине, плечах.

Божечки! Что же с ним было, если тот пожар случился в детстве…

— Чего вылупилась? Сказано было там ждать.

Наши взгляды встречаются в зеркале.

— Извини. Помогу тебе, позволишь? — тихо выдавливаю из себя.

— Я тебе немощный, что ли? — зло отзывается, сверкнув потемневшими от гнева глазами.

— Только замотали руки. Не надо их травмировать хотя бы какое-то время. Я сама все сделаю, — смело подхожу ближе, хотя сердце отбивает самую настоящую чечетку.

— Сама все сделаю, — повторяет мои слова. — Прямо девушка мечты.

Игнорирую вызывающий тон, но в очередной раз заливаюсь краской.

— Давай, наклоняйся, не вредничай хотя бы сейчас.

Хохотнув, матерится. Похоже, ситуация его забавляет. А меня совершенно точно заставляет нервничать и волноваться. Впрочем, пора бы уже привыкнуть к такому состоянию.

Настраиваю теплую воду и делаю глубокий вдох.

Опирается ладонями о раковину. Подставляет лицо под струю.

Просто помоги ему, Даш.

Прикоснись к нему.

Не бойся…

Ян

Шмотки, разумеется, не из Италии. Пошиты где-нибудь в Подмосковье. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

— Отлично сидит! — рассыпается в комплиментах администратор.

— Сойдет.

— Отрежем бирочки? — предлагает она.

— Нет, пойду отсвечивать ими по Питеру, рекламируя ваш «итальянский» бренд.

— Секунду, — прокашливается в кулак и уходит. — Лен! Ножницы!

— «Когда же юности мятежной

Пришла Евгению пора,

Пора надежд и грусти нежной,

Monsieur прогнали со двора.

Вот мой Онегин на свободе;

Острижен по последней моде;

Как dandy лондонский одет

И наконец увидел свет»^[2]

Девчонка цитирует Пушкина, и я подавляю в себе порыв улыбнуться. Вместо этого, по обыкновению, стреляю порцией яда.

— Арсеньева, ты снова обрела голос? — смотрю на ее отражение в зеркале, расправляя воротник пальто.

Упорно делает вид, что занята сборами. Так отчаянно торопится, что в рукав попадает только с третьего раза.

Крайне забавно наблюдать за тем, как ее щеки в очередной раз заливаются румянцем. Ибо застенчивость давно уже не в моде.

Забираю ножницы у продавщицы, обозвавшей меня «чумазым бичом», и она непроизвольно дергается. По ходу выражение лица у меня то еще… Небось решила, что заколю ее этими самыми ножницами.

Покрутив бирки в руках, подсчитываю в уме общую стоимость и достаю портмоне, которое перед отъездом подарила мать.

Очередной откуп моего донора. На этот раз наличными.

— Без чаевых, Лен, — некрасивым, унизительным жестом швыряю бумажки ей в морду. — Пошли, Арсеньева.

Подхожу к двери, поворачиваю ключ в замке и выхожу на улицу.

— Зачем ты так сделал? Она, конечно, не имела права с нами так разговаривать, но…

— Но что?

— Она в матери тебе годится. Это было очень грубо, — осуждающе качает головой.

— Пойди извинись. Это в твоем духе, — бросаю через плечо.

— А в твоем — смешивать людей с грязью, — отзывается она.

— Если они того заслуживают, то почему бы и нет… — останавливаюсь у перекрестка.

— Если бы только так, — тяжко вздыхает. Поправляет свою идиотскую шапку и осматривается по сторонам. Я тем временем открываю в телефоне приложение и вызываю такси.

На экране высвечивается входящее сообщение.

«Ян, ты где? Все нормально? Дарина с тобой?»

«Со мной».

«Возвращайтесь, уже поздно!»

«Прикроешь. В первый раз, что ли?»

«Не буду! Немедленно приезжайте в гостиницу!»

«Ты прикроешь, Ковальцова. Сама знаешь почему!»

Одна фраза — и она больше мне не пишет. Дюже дорожит своим местом в Гимназии.

Замечаю «Мерс» прямо по курсу и сверяюсь с номером.

— Арсеньева, загружаемся.