— Давай тут постоим. Мне надо будет вернуться к школе. Тренировка, с которой я ушла, сославшись на больную ногу, закончится через пятьдесят минут.

— А если нет? — звучит насмешливо.

— Что «нет»?

— Ну вот возьму и украду тебя.

— У меня потом будут большие неприятности. И у тебя, кстати, тоже, — объявляю строго.

— И кто же мне их организует?

— Мой батя, кто, — достаю из пакета булочку и не могу сдержать улыбку.

Ммм… Горяченькие, как я люблю!

— С этим убогим кеном-альбиносом у тебя что? — едва не давлюсь, когда слышу это.

— Ничего. Я же сказала! — напоминаю с раздражением.

— А если хорошенько подумать?

Ой да фиг с тобой!

— У него есть девушка. Со мной зажимался по углам развлечения ради. В один прекрасный день мне надоело. Надоело прятаться и наблюдать за тем, как он по самые гланды засовывает язык Купцовой в рот. О чем я его и проинформировала.

— А он, значит, непонятливый.

— Непонятливый.

— Ясно.

— Без подробностей обойдемся?

Смотрю в окно и ем круассан. Рассказывать о своей глупой подростковой влюбленности не собираюсь. Как впрочем, и о том, что моя невинность в мечтах предназначалась этому самому «убогому кену-альбиносу».

— Ты мне скажи, почему не предупредила о том, что девственница?

И все же это происходит. Я давлюсь и закашливаюсь.

— Постучать по спине? — предлагает услужливо.

— По голове себе постучи! — пытаюсь возобновить вентиляцию в легких.

— О таком предупреждают заранее, — подает бутылку с водой.

Мне либо показалось, либо в его голосе прозвучали нотки недовольства.

— Ну извини, что не заявила об этом во всеуслышание прямо с порога! — откручиваю крышку и пью.

— Как себя чувствуешь?

— В смысле? — смущенно хлопаю ресницами.

— Ну не знаю… Кхм. Может, болело после… Ну, ТАМ, — прочищает горло, чешет затылок.

Там.

— От этого еще никто не умирал, — отворачиваюсь к лобовику, ощущая испанский стыд.

— Так что? — никак не угомонится.

— Что «что»? — передразниваю его я. — Как в той песне. Поболело и прошло. Все со мной нормально!

— Не заводись. Причину своего безалаберного поступка пояснишь? — прилетает тут же следом.

«Безалаберного поступка»

Вот ведь гад! Ну щас я тебе устрою!

— Илюх, — разворачиваюсь к нему корпусом, — отнесись к этому философски. Под действием алкоголя наглым образом решила тобой воспользоваться, — задвигаю невозмутимо.

От подобного заявления кофе носом идет уже у него.

— Чего-чего?

— Говорю, воспользовалась твоими услугами в своих интересах, — дублирую, откровенно забавляясь. — Ты для меня — своего рода приключение. Бобринский квест!

Ну и физиономия!!! Ржунимагу! У него сейчас глаз задергается!

— Квест означает…

— Я не тупой, — гаркает тут же.

— А если серьезно, фантазия у меня была такая. Эротическая. Отдаться незнакомцу, — театрально прикрываю глаза, томно вздыхаю и надкусываю булку. — Звезды совершенно случайно сошлись на тебе. Только и всего…

Не признаваться же, что конкретно от него потеряла голову. Что с другим ничего такого не сделала бы! Что виной всему не только любопытство и протест.

— Совсем дура? — еще с минуту молча таращится на меня в изумлении. — Что в твоей башке творится???

— На что намекаешь?

— У тебя в черепной коробке замыкание!

— Аааа… То есть только я во всем виновата??? — переспрашиваю, лопаясь от негодования.

— Инициатива шла от тебя, разве нет? — напоминает он.

— Идиот! Ты как бы тоже достаточно активно участвовал в процессе и особо не возражал.

— Ты не сказала, что ты…

— Расслабься, Паровозов! — перебиваю сразу. — Спи спокойно. Выдохни. Все прошло сносно.

В салоне повисает гробовая тишина.

Я продолжаю равнодушно жевать булку и рассматривать людей, проходящих мимо. Без того гадко, а он сверху добивает:

— Считаешь, это нормально? — произносит зло.

— Что именно?

— Что отдалась первому встречному. Что легла запечатанной в постель к незнакомому мужику.

— Это мое личное дело! С кем и куда ложиться! — отвечаю, ощущая, как сильно горят скулы.

— Послушали бы тебя твои родители. Отец, например.

Вот так номер! На совесть давит!

— Мне восемнадцать, что хочу, то и делаю! Хватит меня воспитывать! — возмущаюсь, швыряя в него пакетом с булками.

— Бестолковая, — сжимает челюсти.

— Кретин! — отбиваю ему в тон.