Лукан продолжает.

— Нейт Малум Риверсайд. — Затем он смеется, снова приближая свои губы к моему уху.

Закрываю глаза, борясь с желчью, которая вот-вот выплеснется из моего рта не только от его близости, но и от его прикосновения.

— Йохан, Хантер, Джейс и Мэдисон Венари.

Я замираю. Краски покидают мое лицо.

— Ты слышишь это, Сильвер? Тебя удочерили... тебе и этого твоего брата-скитальца.

Что? Еще больше слез льется из моих глаз. Это не может быть правдой. Не может быть. Он издевается надо мной. Мой отец — это мой отец, а моя мама — это моя мама. Лукан — это то, что он есть.

Я смотрю на Бишопа, который наконец-то смотрит прямо на меня, и я вижу это. Взгляд. Так он смотрит на меня, когда мы остаемся одни. Его брови нахмурены, а взгляд устремлен на меня.

Это не только правда, но он знал.

Рыдания прокатываются по моему телу, колени подгибаются, но Лукан поднимает меня на ноги.

— Осторожно, осторожно... возможно, ты сможешь обсудить значения этих фамилий и о том, что они означают в отношении долга каждой семьи перед Королями, но позволь мне сказать тебе вот что, Сильвер, — шепчет он мне на ухо так сурово. — Когда ты узнаешь все, что нужно знать об этом — они убьют тебя.

Мне все равно.

Меня удочерили. Вся моя жизнь была ложью. Я ошибалась. Не могу никому доверять. Я могу доверять только Дэвилу. Дэвил. Его лицо всплывает в моей голове, но вместо того, чтобы успокоить меня, оно вызывает еще одну порцию слез.

— Так что я облегчу тебе задачу и расскажу о большом фейерверке! — кричит Лукан, истерически смеясь. Наклонившись, я делаю паузу, и только мое тяжелое дыхание нарушает тишину.

— Ты...

Раздается выстрел, и Лукан вскрикивает, его рука отрывется от моего рта, и он падает на землю.

Я замираю, в моих ушах гудят помехи от выстрела.

Боль.

Злость.

Ярость.

Ярость.

Ярость.

Внутри меня поднимается жар, когда я обдумываю происходящее. Его прикосновения, когда я была ребенком. Что он заставлял меня делать с Брэнтли. И что он заставил Брэнтли сделать со мной в детстве.

— Остановись! — кричу я, немигающими глазами смотря на машину передо мной.

Тишина.

Медленно оборачиваюсь, замечая, что Бишоп рядом со мной, сидит на корточках рядом с Луканом, истекающим кровью на дороге.

Я смотрю на Лукана, наклонив голову. Улыбаясь, шепчу:

— Видя твою боль, я успокаиваю свой гнев.

Лукан смотрит мне прямо в глаза.

— Я буду жить в твоих воспоминаниях, Сильвер. Навсегда.

Сжав челюсть, наклоняюсь к Бишопу, поднося руку к его ботинку. Чувствую, как он поднимает руку к тому месту, где, как я знаю, он держит нож. Чувствую, как он замирает, понимая, что я собираюсь сделать, но прежде чем он успевает остановить меня — если он собирался остановить меня — отстегиваю кобуру и достаю большой охотничий нож, затем медленно поднимаю его в воздух. Глаза Лукана медленно следуют за ним.

— Видишь это? — Провожу указательным пальцем по тупой стороне ножа. — Это нож для выживания «Fallkniven A1Pro». — Я ухмыляюсь, любуясь тем, как мальчики — за исключением Бишопа, он все еще сидит на корточках рядом со мной — смотрят на меня с благоговением, или страхом, или сочетанием того и другого, и все они стоят позади меня. Они прикрывают мою спину, но мне это не нужно. Вонзаю нож в область таза Лукана, пока не чувствую, как его кости хрустят о лезвие. Он кричит громким, леденящим душу криком, его спина выгибается, а по лицу текут слезы.

Я наклоняюсь к его уху, провожу губами по мочке, как он сделал это со мной совсем недавно. Чувствуя, как его кровь растекается по моей руке, я ухмыляюсь и шепчу:

— Знаешь, раз уж ты любишь театральность... этот нож — нож для выживания. — Обвожу лезвие, моя рука липкая от его крови. Она покрывает мой гнев, успокаивая его, как пакет со льдом на ожог. Заглушая боль.

Вытаскивая нож, я отступаю назад, обеими руками обхватывая лезвие, готовая вонзить его в его голову. Это нужно, чтобы окончательно погасить ожог, который у меня внутри. Жжение ослабевает лишь на время, когда появляется Брэнтли, выхватывает нож из моей руки и вонзает его прямо между глаз Лукана. Кровь брызжет на меня, привкус меди перебивает все вкусовые рецепторы во рту.

Брэнтли кричит, вены выступают на его шее, глаза почти вылезают из орбит. В нем есть гнев; я была права. У него такой же гнев, как и у меня, если не больше, потому что Лукан был его отцом.

Мое дыхание замедляется, и когда голова Лукана падает набок, — его смерть смердит в воздухе, — я прижимаюсь к Бишопу, моя голова покоится на его плече.