Теперь смотрю я. Счастливая семья. Мама, папа и Руби. Все фотографии сделаны до того случая, о котором я рассказывала Дилану. Снимки сохранили самое лучшее, спрятав за кадром грязь и боль.
Тревожное щекочущее чувство вынуждает снова пробежаться по развешанным фотографиям. Потом еще и еще раз.
Руби в пеленках, на руках у счастливого отца.
Руби в обнимку с большой куклой рядом с родителями, хлопающими в ладоши. Руби дует на торт с одной свечкой. На всех троих забавные колпачки с нарисованными принцессами. Даже на папе.
Руби три, и она танцует в розовом платье на детском конкурсе. Тонкая и гибкая, грациозная уже тогда.
Вот повзрослевшая Руби идет в школу, держа маму за руку.
Руби лежит с книгой на траве, улыбаясь в камеру.
Руби посылает воздушный поцелуй из открытого окна папиного «пикапа».
Юная стройная Руби в коралловом купальнике выбегает из моря.
Руби, Руби, Руби…
Смеется, гримасничает, задумчиво смотрит вдаль, хвастается своей первой статьей из школьной газеты, примеряет мамины очки, плавает, рисует.
Повсюду только она. Руби.
Меня нет ни на одном снимке. Почему я раньше не обращала на это внимания? Почему, черт возьми, я позволила им вырезать себя, как ненужный элемент?
Злость и обида захлестывают с головой. Как в дурмане, поддавшись приступу неконтролируемого гнева, я вскакиваю с кровати и начинаю срывать одну за другой рамки со стены, и с остервенением швыряю на пол. Топчу ногами сложенный в гору алтарь, прыгаю сверху, рычу от ярости. Повсюду осколки рассыпаются хрустальным ковром, впиваются в ступни. Но я не чувствую боль, устроив дикую расправу над отравляющим мою жизнь призраком.
Стекла на некоторых рамках не поддаются, прячут от меня кусочки чужого счастья. Схватив пустой флакон из-под любимых духов Руби, я колочу им по стойким стеклам, пока те не разлетаются по комнате. Растерзав все, обессилено плюхаюсь на задницу, перевожу сбившееся дыхание. Сердце бешено колотится, пульс взрывается в венах. Я выпустила гнев, но легче не стало. Остались пустота и мрак, в которых заблудилась моя зараженная душа.
Откинувшись на стену, я протягиваю руку и поднимаю с пола клочок от цветной фотографии. Одной из последних. На нем можно различить только длинные красивые пальцы Руби и корешок книги.
– Нет, не смей. Это мое, – кричу я, как полоумная. Слезы снова неконтролируемо текут из глаз, капают с носа. – Мое, – сипло, отчаянно с надрывом бормочу, проводя дрожащими пальцами по буквам, словно вырезанными на сердце: Д. Дефо. «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо».
– Ах ты, поганая сука! – шмыгая носом, хрипло рычу я и срываюсь в истерический хохот.
Я просыпаюсь от холода и естественных позывов организма. Кровать, где я провела неизвестное количество часов, так же аккуратно заправлена. Я лежу в позе зародыша на покрывале. Абсолютно голая. Высохшая одежда валяется в ногах. Все тело ноет, каждая мышца болит от напряжения, пораненные осколками ступни адски дерет. Кожа на спине трескается, кровоточит, когда я заставляю себя сесть. В горле пересохло, желудок сводит от голода и вдобавок жутко хочется в туалет. И это далеко не полный список моих мучений.
Мутным взглядом обвожу учиненный в маминой спальне кавардак. Сквозь задернутые шторы пробивается утренний свет. Может полуденный. А может, я проспала не одни сутки, и день снова клонится к закату.
Спустив ноги на пол, сдергиваю покрывало и, закутавшись, шатаясь как пьяная, добираюсь до окна. В кулаке что-то зажато. Расслабив пальцы, я выпускаю скомканный кусочек фотографии, позволяю ему упасть. Сердце горит в груди, заглушая физические мучения тела. Раздвинув занавески, я щурюсь от непривычного яркого света и, прижимаясь пылающим лбом к прохладному влажному стеклу, жадно слизываю распухшим языком выступивший конденсат.
Окна маминой спальни выходят на тот самый многострадальный неухоженный газон Мэри Блум. Не понимаю, почему он не давал маме покоя. Она уделяла ему почти столько же внимания, сколько алтарю памяти старшей дочери. Прикрыв ресницы, я сглотнула горький комок. В памяти внезапно мелькнуло давнее размытое воспоминание.
Я совсем маленькая, в светлом платье и новых туфельках стою на лужайке миссис Блум и сосредоточенно рассматриваю шевелящийся в траве пушистый серый комок. Все вокруг в розоватой предзакатной дымке, теплый ветер шевелит мои белые кудряшки, я приседаю на корточки и протягиваю руку к мохнатому шарику, из которого появляется мордочка, слепо тычущаяся мне в ладонь. Комок противно пищит и с трудом передвигается. Я сжимаю пальцы вокруг его шеи, чтобы заглушить неприятные звуки.