И последнее, Гвен, Дилан и Оливер всем своим ненормальным трио упоминали, что Руби, если речь действительно о ней, бывала в Kanehousgarden, а это полный абсурд. Кейны переехали в свой чудовищный особняк уже после обнаружения останков моей сестры, других девушек и гибели Уолтера Хадсона. И здесь напрашивается романтично-безумный вариант, что Руби действительно была дорога Оливеру, вследствие чего ее смерть окончательно повредила его и без того больную голову.
Поставив жирную точку (при помощи стилоса) в зверствах своего отца на моей сестре, он открыл собственный счет жертв. Букеты с гортензиями – часть ритуала. Он приводил в дом девушку, называл своей невестой, дарил ей чертовы цветы, знакомил с Диланом, и тот благополучно убивал бедняжек, позволяя Оливеру снова и снова оплакивать потерянную любовь. Злодеяние и наказание. Мазохизм, базированный на садизме. Отчасти я была права, когда выдвигала подобную теорию.
Но все это версии, предположения, возможные сценарии случившегося, а как все происходило на самом деле известно только Руби, но она уже никому ничего не расскажет, и Оливеру Кейну, а он намеренно прячет истину в голове вымышленного близнеца. Не знаю, какой из него вышел психолог, но психопат он весьма неординарный, эксклюзивный экземпляр, не лишенной обаяния и сексуальности. Я почти поверила в его страдания и чувство вины, и подсознательное стремление докопаться до правды. Я почти поверила в то, что нас связывает нечто большее, чем неплохой секс и взаимное притяжение. Я почти влюбилась… Не в Оливера. Нет.
В его запертого в клетке безумия близнеца. Понимаю, почему Оливер придумал его таким. Дилан – яркое, концентрированное отражение наших страхов и тайных желаний. Он тьма, живущая в каждом, спрятанная и наглухо запечатанная, чтобы мы сами никогда не столкнулись с ней лицом к лицу.
Некоторые тайны лучше никогда не раскрывать, спрятать подальше от любопытных глаз, замуровать за стальными дверями и заживо похоронить в кромешной темноте. Стеречь и охранять, словно сокровище, даже если внутри драгоценного черного ларца с секретами копошатся черви.
А те, кому не удается сохранить эту червоточину глубоко внутри, сходят с ума или становятся… Джеком Потрошителем, Уолтером Хадсоном или Оливером Кейном.
Самое ужасное, что он все это понимает. Если Оливер и безумен, то Дилан нет. Абсолютно нет. Он совершенный и изобретательный хищник.
Ты вернулась, чтобы освободить меня, Шерри.
Я никогда не смогла бы этого сделать. Чердак, двери, решетки, замки – все это пустая бутафория. Дилан Кейн свободнее нас всех. Не он узник темницы, и никогда не был. Узниками становятся все, кто попадают в Kanehousgarden.
Этот дом одержим своим самым страшным призраком.
И я не знаю, почему плачу, пропуская через себя все эти мысли, вспоминая его неподвижный спокойный взгляд, единственную подаренную улыбку и флюоресцирующий след моего поцелуя на его красивых губах. Слезы текут потоком не только из глаз, но и из сердца.
«Любовь бывает такая разная, Дилан. Иногда она настолько больна, что ты видишь только один способ излечиться и обрести покой – избавиться от нее».
Я сама это сказала, и тогда моя душа разрывалась на части так же мучительно, как сейчас. Словно в этой фразе хранится нечто больше, чем кажется или слышится. Такую же боль я испытываю, когда вспоминаю злосчастные строки Дефо.
«Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его».
Я словно нащупала закодированный ключ, но никак не могу найти дверь, которую он должен открыть.
Это именно то, что тебе нужно, вишневая девочка?
Вздрагиваю всем телом, когда в голове шелестят вкрадчивые слова Дилана, произнесенные перед тем, как он превратил мою спину в холст для кровавой росписи. В памяти мелькают жестокие сцены грубого животного секса и неторопливых пугающе-нежных прикосновений заостренного металлического пера. Он вспарывал мою кожу, но чувствовались только прикосновения его горячего языка к кровоточащим ранам. Я слушала его приглушенный шепот, произносящий дикие вещи, и кричала… Кричала не от боли.
Здесь, в тишине маминой спальни, наедине с собой я могу признаться.
Я хотела, чтобы он поцеловал меня по-настоящему.
И он поцеловал так, как умел, так, как был способен целовать только Дилан Кейн. Но он дал мне больше, чем поцелуй, и забрал все, что у меня осталось. Теперь я такая же безумная и пустая изнутри.
– Не смотри так на меня, – бормочу под нос, глядя на молчаливо взирающую на меня с фотографий Руби. Мне кажется, я вижу в сестринских глазах осуждение и укор.
– Ты тоже видела его. Должна понять… Я не собираюсь оправдываться. Только не перед тобой. Если бы не ты, ничего этого бы не было, – ожесточенно бросаю я.
– Он никогда тебя не любил, ты его вообще не знала. Никому не нужны обдолбанные наркоманки. Даже сумасшедшим. Считай, что тебе сделали одолжение, убив, пока ты не превратилась в полное ничтожество, – ядовитые слова сыплются одно за другим. Я адресую их поочередно каждому изображению Руби, глядя прямо в ее бесстыжие глаза. Снимки в рамках развешены как раз напротив кровати. Мамин неприкосновенный алтарь. Она смотрела на них часами, сутками.