Поежившись, Одинцов отступает назад, стараясь не смотреть на проклятые пятна на стене, но взгляд так и тянется именно туда. Напитываясь кровью, размытые контуры приобретают все более отчетливые формы двух распахнутых демонических крыльев. Багровые перья зловеще мерцают, пульсируют, словно вот-вот вырвутся из бетонной стены.

Лампочка внезапно начинает мигать. Воздух сгущается, грудную клетку сжимают свинцовые клещи, в ушах частит взбесившийся пульс. Боковым зрением генерал замечает мечущиеся вокруг него тени. Волосы на затылке встают дыбом, по позвоночнику градом катится пот.

— Чертовщина какая-то, — тряхнув головой, севшим голосом бормочет Одинцов и пятится назад, отрывая взгляд от стены и уставившись себе под ноги.

— Что с телами будем делать, генерал? — сквозь нарастающий гул прорезается отрезвляющий голос.

Рядовой, доставивший в камеру Марию Демори, обходит Одинцова справа и встает рядом. Оба какое-то время молчат, глядя на истекающих кровью покойников.

— Крылья видишь? — сухо спрашивает генерал, показывая пальцем на стену.

— Нет, только кровь, — спустя несколько секунд отвечает солдат и возвращает вопрос. — А вы?

— Померещилось, — нехотя отзывается Одинцов.

— Ну да, жуткое зрелище, — заметно нервничая, соглашается рядовой.

На самом деле в мертвецах нет ничего пугающего. Труп — это просто труп. За свою жизнь генерал видел их столько, что давно перестал испытывать какой-либо дискомфорт.

Тем не менее на этот раз все иначе. Убить, выполняя приказ и получить глубокое моральное удовлетворение ему довелось впервые. Возможно, причина разгулявшейся фантазии кроется именно в этом. Новый опыт и новые ощущения с проблесками проснувшейся совести. Все-таки получать кайф от убийства — это неправильно, если ты не патологический маньяк-серийник.

— Так что с телами? — снова влезает в его мысли неугомонный боец. Генерал раздумывает ровно минуту, взвешивает все за и против, просчитывает возможности и последствия. Приняв решение, он чувствует, как настроение стремительно ползет вверх. Ему сегодня определённо фартит.

— Головы заморозить, остальное сжечь, пепел поместить в урны и оставить до дальнейших распоряжений.

— Головы-то зачем… — растерянно бормочет побелевший, как мел, солдат.

— Отправим в центральный офис Корпорации, — поясняет Одинцов. — Так сказать, памятный дар в знак дальнейшего сотрудничества и партнёрства.

Некоторое время спустя

Диана

Нырнув в лабиринт бесконечности, я растворяюсь в ощущениях невесомости, умиротворяющего покоя и абсолютной тишины. Здесь нет земного протяжения, хаотичных мыслей и пугающих звуков. Нет боли, страха, смерти и потерь. Здесь нет меня. Я часть чего-то большего, совершенного, непостижимого и пронзительно-прекрасного. Я — всё и одновременно ничто. Мне хорошо, легко и спокойно. Я свободна от воспоминаний, чувств и желаний. Я — везде и нигде, и не хочу обратно…

Но что-то происходит, неуловимо меняется. Стены лабиринта сужаются, покрываясь паутиной трещин. Затем появляются скрежещущие звуки, запахи, обрывки воспоминаний.

Нет. Нет. Я хочу остаться.

— Она приходит в себя, — откуда-то издалека доносится незнакомый голос.

— Выйди, — кратко и строго отвечает другой.

Меня тут же неподъёмной тяжестью тянет вниз, безжалостно бросает в ненавистное тело, запирая в нем, словно в клетке. Рваный вдох, резкий выдох, гулкие удары сердца, шум кровотока в венах, горький вкус на губах, колющие спазмы в онемевших мышцах. Я снова дышу, слышу, различаю запахи, чувствую боль. Существую….

Вот только — зачем?

Пошевелив рукой, резко распахиваю глаза. Чеерт. Кажется, поторопилась. Затылок пульсирует, дневной свет раздражает зрительные рецепторы, изображение плывет и распадается на белые точки.

Прищурившись, пытаюсь сфокусировать взгляд на мужчине, но вижу только размытый силуэт, чеканным шагом приближающийся к кровати.

— Диана Дерби? — спрашивает на чистом русском.

— Да, это я, — хриплю, с трудом различая собственный голос.

— Вы способны воспринимать информацию? — мужчина останавливается в метре от кровати.

Жесткий бескомпромиссный тон, строгий костюм, генеральская выправка, твердая уверенная походка, бросающаяся в глаза скупость мимики и жестов. Передо мной либо военный в высоком звании, либо представитель политических структур из высшего эшелона власти, но точно не один из тех, кто рассыпается обещаниями лучшей жизни с экранов телевизоров и городских билбордов.

— Да, — с трудом шевелю губами, чувствуя, как внутри нарастает паника.

— Что вы помните? — мужчина задает конкретный и четкий вопрос.

— Кто вы? — обратив внимание, что он не представился, осмеливаюсь задать встречный.