— Мое прощение тебя убьет, — женские пальцы в белых кожаных перчатках накрывают его ладонь. — Смерть — это свобода, Уилл. Ее еще нужно заслужить.

— Со смертью тоже можно поиграть, — туманно ухмыльнувшись, произносит Кронос.

Мария отрицательно качает головой и перевернув его кисть, осторожно касается глубоких уродливых шрамов, тянущихся от запястья к основанию ладони. Он мог удалить их еще много лет назад, но оставил, как напоминание, что однажды уже проиграл.

— Ты уже пытался, — на ее лице проскальзывает неподдельное сожаление. — Не вышло. Столько жертв можно было бы избежать…. — протяжено вздыхает Мари. — Почему у тебя не хватило смелости довести дело до конца?

— Отец тоже считал, что я трус, но мне было шестнадцать, Мари, и я падал в обморок от вида крови, — откинув голову назад, Кронос хрипло смеется. — Падал в обморок от вида крови…, — нараспев повторяет он. — Ты можешь себе такое представить?

— Чтобы избавиться от этой слабости, ты годами купался в чужой крови, — с презрением выплевывает Мария. — Почему ты не убил меня? У тебя было миллион возможностей. Ты и сейчас можешь.

— Могу, — мрачно ухмыльнувшись, соглашается Уильям, молниеносным движением накидывая цепь на тонкую женскую шею и затягивая ее петлей на хрупком горле. Не настолько сильно, чтобы она задохнулась, но болезненно царапая ржавыми звеньями тонкую кожу. Их взгляды встречаются в повисшей напряженной тишине. Время замирает, пока он по-звериному жадно слизывает выступивший пот с ее лба. Настороженно наблюдая за Кроносом, Мария неподвижно лежит в его объятиях, прекрасно понимая, что малейшее дёрганье может стать для нее фатальным.

— Я не шутил, когда сказал, что со смертью тоже можно поиграть, — тронув языком бьющуюся венку на ее виске, ласково шепчет он.

— Отпусти или убей, — быстро втягивается Мари. — Выбор, как всегда, прост и ограничен. Тебе хватит пяти секунд на размышление?

— Я сделал его еще до того, как ты вошла, — глядя ей в лицо с улыбкой произносит Кронос. — На самом деле ты не оставила мне выбора.

— Ты снова меняешь правила? — она озадаченно вскидывает бровь, и напрягается всем телом, услышав скрежет открывающейся двери и грохот приближающихся шагов. Кронос натягивает цепь, не позволяя ей увидеть вошедшего в камеру человека, но она и так узнает его по звуку тяжелого дыхания и пробивающемуся через тюремную вонь древесному запаху лосьона для бритья.

— Я не смогу убить тебя сам. И ты тоже не сможешь, — удерживая заметавшийся в панике взгляд, Кронос толкает ее в дьявольскую бездну своих глаз, в которых когда-то давно она похоронила свои душу и сердце. — Ты слабость, ради которой я живу, Мари, — сухие губы обжигают ее висок. — Но нам пора возвращаться в ад.

— Все должно быть не так… — сдавленно шепчет она, смаргивая набежавшие слезы. — Это нечестно, Уилл.

— Ты забыла, Мари. В этой игре нет никаких правил. — Кронос задерживает дыхание и прижимается к ее лбу своим. Мария едва заметно кивает и печально улыбается. Когда раздаётся щелчок предохранителя, она уже точно знает, что сегодня умрет, а значит нужно успеть сказать:

— Я не прощу тебя даже в аду, — вцепившись пальцами в окаменевшие от напряжения плечи, Мария прячет голову на его груди, не замечая, что цепь больше не сковывает горло.

— Неважно, Мари. Мы будем гореть там вместе, — обещает он, согревая дыханием ее затылок. — Пора, генерал, — его уверенный голос ставит финальную точку в затянувшейся игре.

Мария Демори закрывает глаза, слушая грохот бьющегося напротив сердца, в котором теряются звуки автоматной очереди. Она не чувствует ни боли, ни страха, когда свинцовый дождь насквозь прошивает их тела. Все заканчивается слишком быстро. Слишком легко.

«Мы этого не заслужили», — проносится в ее голове последняя осознанная мысль, прежде чем ад гостеприимно распахивает свои врата.

Опустив автомат, генерал какое-то время буравит застывшим взглядом забрызганную кровью стену. Медные густые подтеки сливаются с пятнами плесени, образуя причудливые узоры. Если смотреть с его ракурса, то они чем-то напоминают раскинувшиеся крылья с черно-красными перьями…

От жуткого сравнения, рожденного явно нездоровым воображением, по спине генерала пробегает неприятный озноб. Одинцов никогда не был суеверным человек, хотя родился и вырос в фанатично религиозной семье, но сейчас, в этом пропахшем нечистотами, кровью и смертью карцере он впервые в жизни явственно ощущает чужеродное присутствие.

Словно нечто потустороннее, темное и разрушительное витает над изрешечёнными пулями телами. Они по-прежнему крепко держат друг друга в объятиях, будто даже после смерти боятся, что явившиеся по их души демоны приготовили для них разные котлы.