— Я не спорю с тобой. Это бессмысленная трата времени. Скажу больше, учитывая все вышесказанное, я так же склоняюсь к мысли, что убийца находится в этом кабинете, — спокойно произносит Тео, глядя на меня поверх бокала. — И если это не я, то один из вас. Логика без эмоций, чистая математика вероятности. И как ни крути, Саш, но твоя кандидатура больше остальных подходит на роль чистильщика, убирающего свое же дерьмо.

— Ты слишком зациклен на дерьме, Тео. Больная тема? Или не до конца проработанная травма?

— Я называю вещи своими именами, — парирует Харт с легким раздражением.

— Именно. Вещи. — я чуть наклоняю голову, смакуя паузу. — Замечаешь, как легко ты подменяешь понятия? Мы говорим о погибших женщинах, а не о вещах. Но твоя оговорка симптоматична. Классический механизм проекции — обесчеловечивание, когда объект превращается в средство. Убийца, Тео, видит в своих жертвах инструмент. Он не мстит, не выражает страсть. Он демонстрирует контроль и утилизирует.

В комнате вновь сгущается тяжёлое молчание. Только глухое тиканье старинных часов и редкие потрескивания льда в бокале Харта нарушают наэлектризованную тишину.

Олег вдруг резко вскакивает, отталкивая кресло в сторону.

— Хватит с меня этого бреда. Я хочу увидеть дочь, — цедит он по слогам, срываясь на хрип. — Прямо сейчас.

— С какой целью? — холодно уточняю я, хотя прекрасно понимаю, что разговор перешёл в ту фазу, где логика перестаёт иметь значение.

— С человеческой, блядь! — рявкает Олег. — Хочу убедиться, что она жива.

Тео насмешливо поднимает брови, явно наслаждаясь зрелищем.

— Кажется, семейная терапия дала сбой, — ядовито комментирует он.

— Заткнись, — не повышая голоса, бросаю я, сосредоточив фокус внимания на тесте. — Олег, сядь на место. И успокойся. Нам тут только инфаркта не хватало.

— У папочки тоже имеется нехилый мотив, — снова встревает Харт. — Не хочешь и его разобрать? Или мне это сделать?

— Попробуй, — снисходительно роняю я, устраиваясь поудобнее.

— Легко, — с энтузиазмом подхватывает Тео, чуть ли не потирая ладони от предвкушения. — Классика, если смотреть в корень. Тяжелое детство, не менее сложная юность, проблемы с деньгами и работой и как следствие — алкоголем. Жена отчаялась и загуляла, затем погибла в аварии с любовником. Олег обозлился, запил сильнее. Потом случился пожар, в котором чуть не погибла его дочь. Хочешь сказать, что всё это не оставляет следы? Оставляет, и глубокие. Он всю жизнь пытался искупить собственное бессилие. Винил во всем себя и пагубную привычку. Клуб и наши отступные стали для него выходом, возможностью построить карьеру, избавиться от алкоголизма и обеспечить Еве лучшую жизнь. Олег не понимал, куда он попал, а когда осознал — назад дороги не было.

Харт делает короткую паузу, смакуя произведенный эффект. Не скажу, что я сильно впечатлен, но мыслит он в верном направлении. Неужели успел протрезветь?

— А теперь смотри, Саш, — не сбавляя экспрессии, продолжает Тео. — Его дочь замужем за садистом, удовлетворяющимся свои девиантные хотелки на стороне. И надо же какое совпадение — ты подбирал себе девочек не абы где, а в Ordo Simetra. Я-то понимаю, почему именно здесь, а вот Олегу наверняка было неприятно за всем этим наблюдать. Затем еще и правление начало настойчиво давить, чтобы вы оба вступили в клуб, а для своей дочери подобной участи он не хотел. Олег высказывался против, но его голос особого веса не имел. Что оставалось отцу, который понимал, что не может ни уйти, ни спасти? Мстить. Тебе, Саш. Тому, кто, по его мнению, втянул девочку в этот грязный мир. Всё предельно логично, — с триумфальной улыбкой заканчивает Харт.

Я перевожу взгляд на Олега. Его дыхание сбито, лоб покрыт испариной, зрачки расширены — классическая картина неконтролируемого аффекта. Передо мной человек, балансирующий между виной и яростью, между инстинктом защитить и желанием уничтожить.

— Что, угадал? — Харт с хищной усмешкой откидывается на спинку кресла, упиваясь своим импровизированным представлением. — Признай, Саш, в этом есть изящная симметрия. Ты создал монстра, а монстр пришёл за тобой.

— Захлопни пасть, — хрипло произносит Олег, с трудом подбирая слова. — Не смей трогать мою дочь в своих больных теориях.

— В твоей ситуации, — лениво тянет Тео, глядя на него с откровенным пренебрежением, — отрицание — единственная форма самосохранения. Удобно, правда?

Взяв со столешницы нож для корреспонденции, я стучу рукояткой по деревянной поверхности, перетягивая внимание на себя.

— Всё, что Тео сейчас описал, — не психоанализ, а театральная декламация, — смягчив тон, обращаюсь к Олегу, небрежно отбрасывая нож на пачку писем на краю стола. — Громкие обобщения и пустые гипотезы. Но упрекать тебя в том, что ты защищаешь дочь, — низко даже для него.