Я стучу зубами так сильно, что не могу сказать ни слова, и мне кажется, будто мою голову завернули в тысячу слоев ваты, заглушив все внешние звуки. Парни кричат, но у меня получается разобрать лишь отдельные фрагменты. Энох подхватывает меня на руки, и моя голова безвольно прижимается к его груди. Он шагает в сторону дома, и я собираюсь с силами, чтобы попытаться вырваться. Мне плевать, если я умру прямо здесь, на этом постриженном газоне – а учитывая мое самочувствие, это вполне возможно, – но я не вернусь в его дом. Энох, по всей видимости, это понимает, потому что перестает шагать. Крики вокруг становятся громче, но у меня все равно не получается на них сосредоточиться. Я пытаюсь не отключиться, потому что знаю: если это произойдет, они отнесут меня внутрь, а этого я допустить не могу.

Моя дрожь перерастает в конвульсии, и, судя по полному ужаса лицу Эноха, со мной происходит что-то крайне серьезное. Я часто и отрывисто дышу, изо всех сил стараясь сказать хоть что-то, но мой рот отказывается слушаться.

Может, меня отравили?

В затуманенном сознании проносятся мысли о Талоне и ядовитой для него слюне оборотней. Я пытаюсь вспомнить, в какой момент мне могли что-то подмешать. Единственное, что я нормально поела, – это десерт. Чертов чизкейк и чертов старейшина Клири, наверняка подсунувший туда что-то. Я уверена, что это сделал он. Где-то рядом захлопываются дверцы, и я понимаю, что меня посадили на заднее сиденье. Чувствую, как начинает двигаться машина. Нэш наклоняется ко мне и накрывает ладонями мою голову и грудь. Его руки нагреваются в попытке исцелить меня, а мне кажется, что к моей коже прижали клеймо. Не в силах сдержаться, я издаю полный боли крик, раздирающий горло. Нэш тут же отдергивает руки, но боль не исчезает. Она заполняет меня, захлестывает, у меня не получается вынырнуть на поверхность и вдохнуть, и в этот самый момент я понимаю: что бы это ни было, кажется, это меня убьет.

Все болит. Не знаю, хорошо это или плохо. Болит – значит, я еще жива, но мне становится все труднее удерживать себя от мысли, что лучше бы уж все закончилось. Боль невыносима. Порой мне кажется, что меня сжигают заживо, порой – что с меня сдирают кожу. Получать руны было больно, но вот это – чем бы оно ни было – гораздо, гораздо хуже.

Человек, который держит меня, убирает с моего лица волосы и что-то говорит мне на ухо. Его дыхание ощущается так, словно в мою шею впиваются иголки, а слова растворяются в боли, пронзающей каждый сантиметр моего тела.

У меня не получается сдерживать крики. От криков и стонов саднит горло и садится голос. Мое тело не может решить, что ему нужно, чтобы избавиться от этой боли, – свернуться в комок или выгнуться дугой, и меня бросает из одного положения в другое.

Кожу обдает прохладный воздух, и я чувствую, что теперь рядом со мной кто-то другой. В надежде, что я увижу кого-то из своих ребят, заставляю глаза открыться, но вместо ребят обнаруживаю Бэкета. Он что-то кричит остальным, и машина резко останавливается. Энох, Нэш и Каллан смотрят на меня и спрашивают, в порядке ли я, но до того, чтобы быть в порядке, мне крайне далеко.

Накрываю одной дрожащей рукой другую и провожу трясущимся от боли пальцем по рунам, призывая ребят. Парни в замешательстве наблюдают за мной, но я не в состоянии что-либо объяснить. Единственное, что я могу, – держать глаза открытыми и сосредоточиться на том, чтобы призвать своих Избранных. Они придут. И я надеюсь, что смогу продержаться до их появления.

Я снова закрываю глаза от боли и стискиваю зубы, чтобы сдержать крик, рвущийся наружу.

– Нужно было отвезти ее к нашим отцам! Они хотя бы поняли, что делать, черт возьми! Что, черт возьми, мы сами сможем сделать?

– Бэкет, заткнись! Из того, что мы знаем, это с ней они сотворили. Не зря же она не хотела возвращаться!

– Да пошел ты, Нэш! Засунь свои гребаные обвинения себе в задницу!

Машина останавливается. Кто-то подхватывает меня на руки. Вскоре моей спины касается что-то прохладное, и я понимаю, что меня положили на кровать.

– Вы оба, хватит! Бэкет, сейчас она здесь, так что займись чем-нибудь более полезным, чем нытье. Пока мы не узнаем, что за хрень с ней происходит, ты, Нэш, оставь свои претензии к старейшинам при себе. Каллан, позвони Айдину, может, он знает, в чем дело, – прокатывается по комнате голос Эноха, и все замолкают, повинуясь его приказам.

Кровать рядом со мной прогибается, кто-то – кажется, Энох – проводит рукой по моему лбу и щеке. Пытаюсь отвернуться, но не могу пошевелиться. Не могу говорить. Мой осипший от криков голос окончательно оставил меня. Единственное, что я могу, – это всхлипывать и надеяться, что скоро все это закончится – так или иначе.

– Что за хрень здесь происходит? Отойди от нее!

Глубокий баритон Нокса прорывается сквозь тишину, разбивая ее, как стекло, и вырывая меня из тьмы, в которой я то и дело утопаю. Сердцебиение учащается, когда я понимаю, что он рядом, и я пытаюсь пересилить боль и вялость, чтобы дотянуться до него.