Я сажусь за ее уютный столик для завтраков, а она начинает готовить нам перекус. Мы не произносим ни слова, пока она занята делом, но эта тишина лишь подпитывает мои навязчивые мысли о всех ее маленьких секретах. Например, как, черт возьми, она вообще смогла позволить себе этот коттедж? Не на зарплату же певицы из клуба. Конечно, там ей неплохо платят, но явно недостаточно для такой недвижимости. И это еще один ошеломляющий вопрос – как Скарлетт вообще получила работу в "Латунной Гильдии"?

Чтобы отвлечься от сомнений по поводу девушки, которой был увлечен большую часть своей взрослой жизни, я встаю и начинаю мыть клубнику, которую она достала из холодильника. Стараясь не мешать ей, я нарезаю ягоды, украдкой бросая на нее взгляд. Она выглядит расслабленной. В простых спортивных штанах университета Ричфилд и с волосами, собранными в небрежный пучок, ее легкие движения на кухне кажутся такими естественными. Эта картина домашнего уюта немного сбивает мою агрессию.

Главным образом потому, что я знаю: Скарлетт очень похожа на меня.

Нам трудно расслабиться, особенно в компании. Мы показываем другим только то, что хотим, чтобы они видели, всегда держа оборону, чтобы никто не мог добраться до нашего истинного "я". Скарлетт притворяется тихой и застенчивой, чтобы не привлекать внимание, а я веду себя как дар Божий, хотя на самом деле я – то, чего вообще не должно было существовать. Это изматывает – играть выбранные роли. Видеть ее такой спокойной рядом со мной раскалывает мое черное сердце пополам, уничтожая остатки гнева, который я испытывал ранее.

Вскоре она ставит на стол две тарелки с блинчиками, украшенными клубникой и взбитыми сливками. Первый же кусочек заменяет сладостью всю горечь от воспоминаний о ее общении с Максвеллом. Время от времени я замечаю, как она смотрит на меня из-под опущенных ресниц, и в ее темно-карих глазах читается миллион вопросов.

— Ты снова в очках, – неожиданно замечаю я, протягивая оливковую ветвь, в которой она так нуждается.

— Я надеваю линзы только на работе.

— Ты и одеваешься там по-другому. На сцене ты выглядишь как совершенно другой человек.

— В этом и смысл. Иначе какой был бы толк?

— И в чем же твой смысл? – я откидываюсь на спинку стула, гадая, будет ли она откровенна.

— Я хочу петь и сохранять анонимность. Вот и все.

Я слышу правду в ее словах, и узел в моем животе ослабевает. Сегодня она готова открыть шлюзы откровенности, и было бы глупо не нырнуть в эти воды.

— Ты поешь в церковном хоре. Там ты не скрываешься.

— Разве? – в ее взгляде мелькает грусть.

Да, Скар. Ты тоже мастерски прячешься у всех на виду.

Мы с тобой одного поля ягоды.

— Знаешь, большинство людей жаждет славы, демонстрируя свои таланты. Почему для тебя так важно, чтобы никто не знал, что это поешь ты?

— Потому что никогда не знаешь, кто может за тобой наблюдать, – шепчет она, опуская взгляд в тарелку, не позволяя мне увидеть другие истины в ее глазах.

Ее ссутулившиеся плечи говорят мне – на сегодня это все. Я знаю Скарлетт достаточно хорошо, чтобы понимать: некоторые вещи она должна раскрыть добровольно. Каковы бы ни были причины ее тщательно продуманной маски, она пока не готова в них признаться.

Но у меня есть время. Вся жизнь, чтобы разгадать загадку по имени Скарлетт Дэвис.

Есть лишь один вопрос, на котором я хочу услышать ответ прямо сейчас. Иначе окончательно сойду с ума, пытаясь понять, зачем она общалась с Максвеллом.

— Знаешь, Скар, если твоей целью было скрыться от ублюдков, то у тебя это чертовски плохо получается. Судя по сегодняшнему вечеру, ты привлекла внимание самого большого мерзавца в обеих Каролинах. И это я еще мягко выражаюсь. – Я демонстрирую ей свою белозубую ухмылку, прежде чем откусить еще кусочек.

— О ком ты?

— Ты прекрасно знаешь, о ком. Сенатор.

— Хм, – бормочет она.

— Тут есть какая-то история? – я хрущу шеей, чувствуя, что могу выплюнуть этот восхитительный десерт, если она ответит утвердительно.

— Никакой истории, Истон. Он просто один из VIP-гостей клуба, который иногда доплачивает, чтобы потешить свое эго.

— Бьюсь об заклад, ты отлично справляешься с этой работой.

— И что это должно значить? – она широко раскрывает глаза, явно шокированная.

Черт.

— Ничего. Я не имел в виду ничего плохого. Довольна?

Между нами повисает тягостная пауза. Мы оба бесцельно ковыряем еду на тарелках, избегая говорить о главном – о моей иррациональной ревности, этом пятитонном слоне в комнате, мешающем нам обсуждать действительно важные вещи.

— Ты поэтому ушел? Потому что я общалась с Сенатором и его сыном?