Но она любит. Лежа подо мной, обнимая меня за плечи и отдаваясь мне, она любит меня всем своим сердцем. И я, как дурак, отвечаю на ее любовь, не в силах сдержаться. Я целую ее безумно и властно. Ее вишневые губы все еще хранят мой вкус. Она стонет и вздыхает, по ее лицу текут слезы счастья. И вместо того, чтобы унизить ее, излить на нее свою ненависть, я крепко прижимаю ее к себе, желая оставаться в ней настолько долго, насколько она мне позволит.

— Чейз, – хнычет она, так близкая к тому, чтобы сорваться в пропасть, но неспособная сделать это без моей команды.

— Дай мне это, Ава. Кончи для меня, детка.

И она это делает. Как плющ, она сжимает мой член своим освобождением, провоцируя меня наполнить ее своим собственным. Я даже не воспользовался чертовым презервативом и не спросил, принимает ли она таблетки, да и сейчас мне все равно. Все, что меня волнует, – это объявить ее своей. Это самая эгоистичная мысль, которая когда-либо приходила мне в голову. Стыд и вина должны были бы захлестнуть меня, но когда я смотрю в ее насытившиеся, полуприкрытые глаза, на ее маленький розовый язычок, жадно хватающий воздух, стыд – последнее, что я чувствую. Только обладание. Одержимость. И черт возьми, любовь.

Все еще с тяжело вздымающейся грудью, я слезаю с Авы и ложусь рядом с ней, чувствуя горечь от того, что мой член покинул ее теплую плоть. Она устраивается рядом со мной так же легко, как делала это, когда мы были детьми.

— Это ничего не меняет, – лгу я.

Она приподнимается и целует меня в губы, а я придерживаю ее прекрасное лицо своими руками.

— Я просила у тебя ненависти, и ты дал мне именно ее.

— Ты никогда не была лгунье, Ава. Не притворяйся ею сейчас.

— Если это была не ненависть, то что же?

Мой взгляд задерживается на ее лице, а большой палец нежно гладит щеку. Я знаю, что хочу от нее гораздо большего. Я хочу всю ее без остатка. Я переворачиваю ее на себя, ненавидя то, как грязь испачкала ее великолепную кожу – ровно так же, как пачкают мои прикосновения.

— Если ненависть – это все, что я могу тебе дать, то забери ее всю. Я задыхаюсь в ней, – умоляю я шепотом.

С полуприкрытыми веками она проводит рукой по моему наполовину возбужденному члену, и после трех ее движений этот придурок становится твердым, как сталь. Я больше не произношу ни слова, когда она снова раскрывается для меня и опускается на мою твердость. Ее глаза закатываются, и клянусь, я не видел ничего прекраснее. То, как Ава скачет на мне, словно пытаясь высосать из меня всю ненависть, – моя собственная разновидность божественной пытки. Я хватаю ее за бедра, наблюдая, как ее груди подпрыгивают в такт, пока ее киска поглощает меня целиком.

— Ненавидь меня сколько угодно. Просто позволю мне любить тебя, как я всегда любила.

Черт!

Я притягиваю ее за затылок к себе, потому что мне нужны ее губы, пока я снова разлетаюсь на части. Она сохраняет свой уверенный ритм, а я продолжаю оставаться опьяненным всем, что из себя представляет Ава. Даже если мои слова – ничто иное, как ложь, мое тело говорит правду. Оно говорит, что хочет ее. Оно говорит, что нуждается в ней, что больше не может без нее жить. В моем поцелуе – вся моя душа, мое тело отвечает ей взаимностью, наполняясь ею во всех отношениях. Когда ее подбородок опускается, а из груди вырывается громкий крик, я устремляюсь к ее рту, чтобы поглотить его, и кончаю вместе с ней, неизвергаясь в неведомое будущее.

Удовлетворившись, что покорила меня целиком, тело и душу, Ава расслабляется, раскинувшись на мне, а на ее лице расцветает широкая улыбка.

До умопомрачения прекрасна.

Я целую ее в макушку, крепко прижимая к себе, не желая отпускать. Но спустя некоторое время, когда она начинает дрожать в моих объятиях, вспоминаю, где мы находимся, – в самой глубине леса Оукли.

— Позволь мне отвести тебя домой.

Она резко поднимает голову и кладет подбородок мне на грудь, а в ее глазах плещется разочарование.

— Уже поздно, Ава, – объясняю я, нежно проводя пальцем по ее все еще пылающей щеке.

Она вглядывается в мое лицо, пытаясь прочесть, о чем я думаю, молясь хотя бы о намеке на то, что только что произошедшее между нами, – не было сиюминутной слабостью. Когда она приподнимается и начинает тихо одеваться, я понимаю: она не нашла того ответа, на который так надеялась. Не в силах видеть боль в ее глазах, я поворачиваюсь к ней спиной и начинаю молча подбирать разбросанную одежду, чтобы одеться.