Я никогда раньше не повышала голос и не общалась с ним в таком тоне. Будь я одной из его солдат или мужчиной, он бы прибил меня на месте. Но сейчас он просто был ошарашен моим поведением.

Мой крик пронёсся по пустому холлу зоны ожидания. Раньше тут были люди, но сейчас он пустовал. Лишь несколько людей отца стоят по углам коридора. Отец смотрит на меня, придерживая за руки, но молчит. Его глаза блуждают по моему лицу всё ещё в поисках ответов. Он не может ответить на мой вопрос – только врач.

Я отпустила папу и побежала к операционной, слыша за собой ругательства отца и его приказ не отходить далеко и следить за периметром. Когда я наконец добегаю до нужной комнаты, над которой мигает красная кнопка «Операционная», темноволосая женщина своей картой открывает дверь. Я направляюсь к ней, не заботясь о своём внешнем виде, от которого нормальный человек пришёл бы в ужас, но не успеваю. Она заходит внутрь большой комнаты, наполненной людьми в белых халатах, я же замираю на полпути.

Сквозь медленно закрывающуюся дверь я вижу, что многие из присутствующих испачканы кровью и чем-то ещё. Кто-то наклонился над телом, лежащим на столе под ярким светом лампы. Кто-то стоит возле электронных приборов и следит за показателями. Но, несмотря на то что каждый из врачей занят своим делом, суета внутри пугающая.

Что-то не так.

Словно подтверждая мои мысли, один из людей в испачканной белой форме обращается к женщине, только что вошедшей к ним. Можно предположить, она и есть доктор Стоун.

– Пульс слишком слабый, жизненные показатели падают.

Его голос не дрожит, но я всё равно слышу беспокойство, даже отчаяние, какое бывает, когда ты сдаёшься и опускаешь руки. Когда больше нет сил и надежды сделать что-то важное и значимое, например, спасти чью-то жизнь.

– Необходимо ввести адреналин, сейчас же! Подготовьте дефибриллятор, – сказала доктор Стоун.

Голоса в операционной разносятся вокруг и заглушают все звуки снаружи. Но перед тем, как раздвижная дверь окончательно закрывается перед моим носом, слова одного из врачей доходят до меня и ударяют со всей силой:

– Слишком поздно…

Нет.

Нет. Нет. Нет. Это невозможно.

Боже, пожалуйста.

– Нет! – я пытаюсь открыть дверь, нажимая на кнопки и стуча по ней кулаком, пока меня не оттаскивают.

– Адриана, успокойся, – руки папы подхватывают меня, когда я падаю на пол, разрывая горло в попытке докричаться до тех, кто внутри. – Тише, милая. Всё в порядке.

– Нет! Пожалуйста, папа. Он не может умереть. Он не может! Пожалуйста, папа! Помоги ему, прошу.

Я пытаюсь вырваться из его рук, но он крепко держит меня, не давая возможности это сделать.

– Ш-ш-ш… Тише, милая. Ты причинишь себе вред, Адриана! – он смотрит по сторонам, не переставая успокаивать меня. – Позовите врача! Сейчас же, иначе я сожгу дотла эту больницу нахрен!

– Папа, он не может умереть, – повернув его голову к себе, прошу я. – Не может… Я не убила его. Я не могла сделать это, папа. Я не должна была этого делать! Верни его, папа! Верни мне его.

Мои крики и плач не прерывались, пока веки не начали закрываться и темнота не стала медленно поглощать меня после того, как что-то кольнуло мою руку. Только несвязные тихие слова вырывались из моего онемевшего рта.

– Он не может оставить меня. Он мой якорь, а я его свет.

Я чувствую, как моё тело расслабляется. Конечности обмякли, и сон накрывает меня. Весь шум в моей голове стих. Лишь слова врача всё так и не рассеиваются.

Слишком поздно…

Я открыла глаза, и меня встретил яркий солнечный свет, льющийся в комнату из окон. Как по мне, было слишком светло. Возможно, из-за солнца, а может, из-за долгого сна, мои глаза чувствовали дискомфорт и сухость. Как и мой рот. Было ощущение, словно я находилась в пустыне. Мне очень хотелось пить.

Я повернула голову в другую сторону и увидела молодую девушку в тёмно-синей медицинской форме. Она стоит возле пищащих аппаратов и что-то записывает в планшет. Папа разговаривает по телефону в другом конце комнаты. Его лицо суровое и довольно жёсткое. Челюсть сжата, брови нахмурены, волосы слегка растрёпаны, словно он проводил по ним, не переставая. Странно видеть его в таком виде, ведь обычно папа тщательно следит за тем, как он выглядит. Всегда строгий костюм-тройка, идеально завязанный галстук – сейчас он был без него.

Я заметила эти изменения, когда он только пришёл за мной. Уверена, он не забыл галстук дома. Возможно, дело было в том, что теперь некому его завязывать, потому что раньше этим занималась мама. Она вставала на небольшой пуфик, чтобы дотянуться до шеи отца, и проделывала этот ритуал каждое утро со дня их свадьбы.

– Мисс, как Вы себя чувствуете? – обратилась ко мне девушка с тёплой улыбкой на лице, привлекая внимание папы.

Он сбросил звонок, даже не попрощавшись с собеседником, и подошёл ко мне.