Мальчик посмотрел наверх, туда, где лежит моя баночка, делает пару шагов и встаёт рядом со мной. Он такого же роста, как и я, стоя на своей пирамидке. Так мы смотрим друг на друга, и я могу разглядеть его цвет глаз. Он не похож на мой. Я вообще никогда не видела такого цвета: будто серые тучи перед грозой.

– Маленьким девочкам не стоит есть много карамели. Уверен, по этой причине от тебя её и спрятали, – говорит мальчик, скрестив руки на груди.

– Сколько тебе лет? – спрашиваю я, раздражаясь его замечанию.

– Девять.

– Когда тебе исполнилось девять?

– Зимой исполнится.

– Тогда тебе ещё не девять, а значит, ты старше меня всего лишь на четыре года, – говорю я, довольная своими навыками счёта. Я была умной девочкой для своих четырёх лет, как говорит папа. А папа никогда не врёт.

– Четыре с половиной, если быть точнее.

– Не умничай, – я показала ему язык, но он не среагировал, лишь покачал головой.

Он тянется к банке наверху и без особых усилий хватает её. Открыв крышку, мальчик передаёт её мне, даже не попробовав карамель.

– Держи, мелкая.

– Не называй меня так! – я беру банку одной рукой, пока второй всё ещё держусь за полку позади себя.

– Как скажешь, мелкая.

– Я же попросила не называть меня так! – топнула я ногой, но сразу же пожалела, когда ненадёжная конструкция подо мной начала шататься.

– А как тебя называть?

– Папа говорит, что я принцесса.

– Ну ладно… – он почесал затылок. – Будешь принцессой.

Мальчик не двигается с места и продолжает смотреть на меня, пока я пытаюсь слизнуть карамель с ободка банки.

– Это отвратительно, – он морщит нос.

– Ничего ты не понимаешь! Это самая вкусная сладость на всём белом свете, бестолочь!

– Ага. Которая портит зубы и делает их чёрными.

– Нет, это не так. Смотри! – я показываю ему свои белые-пребелые зубы, чтобы он убедился, что это всё байки взрослых.

– О чём я и говорил. Вон, вижу, кариес на одном, нет, на двух. Ого…

– Ты врёшь!

Я так разозлилась на него, что толкаю мальчика той рукой, которой держалась за полку. Ведро под моими ногами шатается, и я не успеваю схватиться за что-то. Я падаю, но приземляюсь не на пол, а на мальчика. Моя банка с карамелью следом за огурцами разбивается. Я хочу накричать на мальчика, потому что во всём виноват он, ещё и соврал мне, и дразнит, что неприлично, особенно по отношению к девочке. Но он лежит подо мной, и его голова повёрнута в сторону. Он не двигается.

– Эй, ты заснул, что ли?

Мальчик молчит. Я начинаю трясти его за плечи, сидя у него на животе. Он не двигается.

– Хватит притворяться! Из-за тебя банка разбилась! Вставай, надо убраться, пока Бенито или няня не пришли.

Я поворачиваю его голову к себе и вижу на щеке красную краску. Откуда она взялась, я не понимаю. Она густая и липкая, ещё и течёт с его головы, пачкая его тёмные волосы и лицо.

Фу.

Я начинаю оттирать краску подолом своего платья. Я не очень люблю красный цвет, да и, кажется, мальчик был против любых ярких цветов.

Я тру, тру, но краска всё течёт и течёт. Почему он не просыпается?

– Адриана?! – голос папы пугает меня. Он близко, а значит, будет ругаться, когда увидит беспорядок, что мы с мальчиком устроили.

Может, если я тоже засну, папа не будет меня ругать?

Решив попробовать, я ложусь рядом с мальчиком и закрываю глаза, как делаю это каждый раз, когда мама вечером приходит в мою комнату, чтобы меня проверить, и я притворяюсь спящей, потому что слишком рано, а мне хочется ещё порисовать. Убедившись, что я сплю, мама уходит, а я вскакиваю с кровати и продолжаю рисовать в своём альбоме, пока не засыпаю.

Я не открываю глаза и не двигаюсь, делая вид, что сплю, когда папа заходит в кладовку.

– Чёрт, – папа произнёс плохое слово, надо будет сказать об этом мамочке. –Принцесса, открой глаза, – он берёт меня и поднимает с мальчика. – Сынок, очнись!

Сынок? Почему папа так его называет? У него нет сыновей – только я.