Боялась, что мне станет хуже, прежде чем станет лучше. Гораздо, гораздо хуже.

Пальцы Рида застыли на моих щеках. Я заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Он был твоим братом, Рид. Жиль был твоим братом. Моргана охотится на твоих братьев и сестер и пытает их, чтобы передать мне послание. Еще двоих она убила в лагере крови, когда я находилась там. Этьена и Габриэль Жилли. Вот почему Ля-Вуазен примкнула к нам – потому что Моргана убила твоего брата и сестру. Я не сказала тебе, потому что не хотела отвлекать от нашего замысла. Не хотела, чтобы ты страдал, винил себя в смерти людей, которых никогда не знал. Я не позволила тебе спасти Жиля, потому что мне было неважно, умрет он или нет, – главное, чтобы выжил ты. Я сделала это ради высшего блага – моего собственного. Теперь ты понимаешь? Я поступила как чудовище?

Долгое мгновение Рид смотрел на меня, бледнея и дрожа. Наконец он опустил руки и отступил. От муки в его глазах мое сердце разорвалось надвое, и слезы снова брызнули из глаз.

– Нет, – пробормотал он, утирая их в последний раз. В знак прощания. – Ты поступила как твоя мать.

Когда Рид вышел из лавки, я подождала несколько минут и только тогда дала себе волю. Я рыдала, кричала, колотила стеклянных жуков, топтала каллы. А когда наконец приоткрыла дверь полчаса спустя, переулок уже купался в свете вечернего солнца, а Рида нигде поблизости не было. Вместо него на пороге меня поджидал Шарль. Я выдохнула с облегчением – и тут же застыла.

К двери был приколот маленький листок бумаги. Он трепетал на ветру.

Прелестная куколка, хрупкий фарфор,

Томится в темнице своей,

В зеркальной могиле бедняжка лежит

И в маске из белых костей.

Дрожащими пальцами я сорвала листок с двери и оглядела переулок. Послание явно оставили, когда я еще была в лавке – или во время нашей с Ридом ссоры, или после его ухода. Возможно, Манон все же нашла меня. Но я не стала размышлять о том, почему она решила не нападать. И о том, что мог означать этот зловещий ребус. Это было неважно.

Теперь уже было неважно все.

Подойдя к «Левиафану», я ощутил, как кольнуло сердце. Из трактира слышались голоса, но я все равно помедлил у черного входа. Дышать было трудно. Голова кружилась от слов. Они стаей набрасывались на стены моей крепости, как летучие мыши с острыми как бритва крыльями. И резали, резали, резали.

«Лу станет хуже, прежде чем станет лучше. Гораздо, гораздо хуже».

Глубже. Они находили каждую трещинку и впивались все глубже.

«С Луизой твоя жизнь всегда будет такой, как сейчас – в бегах, в укрытиях, в борьбе».

Мы ведь должны были быть наравне.

«Нисхождение Лу уже началось. Остановить это ты не сможешь и замедлить тоже. А если попытаешься, пропадешь и сам».

Видит Господь, я пытался.

«Той девушкой, которую ты полюбил, она не останется».

Я стиснул кулаки.

«Я отращу клыки и когти, чтобы упростить тебе жизнь. Если ты так хочешь оказаться прав, я стану хуже. Гораздо, гораздо хуже».

Огненные языки гнева обвились вокруг сонма слов, обжигая им острые крылья, и я наслаждался этим. Дым не потревожил крепость – он лишь укрепил ее. Окутал жаром и тьмой. Снова и снова я доверялся Лу. И снова и снова она доказывала, что не достойна доверия.

Неужели я не заслужил ее уважения?

Неужели она совсем ни во что меня не ставила?

Я ведь дал Лу все. Абсолютно все. Защиту, любовь. Я отдал ей свою жизнь. А она только отмахнулась, будто все это не значило ровным счетом ничего. Лишила меня имени, личности. Семьи. С первого же дня нашей встречи Лу постоянно лгала – о том, кто она, что она за создание, кто для нее Коко и Бас. Я думал, для меня все это уже в прошлом, и я простил Лу. Но эта рана… еще не исцелилась до конца. Просто заросла. И вот теперь, скрыв от меня моих братьев и сестер, не позволив мне их спасти…

Лу вскрыла ее снова.

Я не мог доверять ей. И она явно не доверяла мне.

Наши отношения всецело строились на лжи.

Ярость и боль от предательства обожгли мне горло. Гнев, словно дикое животное, царапал мне грудь изнутри, пытаясь выбраться…

Я ударил кулаком в стену и упал на колени. Остальным не стоило видеть меня таким. Несмотря на любой союз, они нападут, если учуют в воде кровь. Я должен был взять себя в руки.

«Ты владеешь собой, – послышался другой голос в моем разуме, непрошеный, все еще болезненный. – Не позволь гневу руководить тобой, Рид».

Христа ради, да я ведь ради Лу убил Архиепископа. Как она могла сказать, что я ее презираю?