— Бабетта? С тобой все в порядке?

Наконец Дмитрий выдыхает — его зубы скрежещут — и закрывает глаза, проясняя выражение. Когда он снова открывает их, знакомый блеск возвращается, но теперь он выглядит по-другому. Он выглядит расчетливым. Возможно, так было всегда. Возможно, я слишком сильно хотела заполучить друга, чтобы заметить это.

— Мои извинения, мадемуазель. — Подмигнув, он протягивает мне руку, и я колеблюсь лишь секунду, прежде чем взять ее. Он заключает меня в свои объятия как раз в тот момент, когда в комнату врывается Пеннелопа. Ее глаза мгновенно окидывают сцену. Зарычав, она поднимает свои кровоточащие руки, но мы уже поднимаемся по лестнице к потолку. Димитрий, распахнув дверь, одаривает ее очаровательной ухмылкой с ямочками. Затем он смотрит на Бабетту. — Надеюсь, ты будешь бежать далеко и быстро, chérie, — говорит он ей, и от вида его ямочек меня пробирает новый холодок. — Потому что если Михаль не найдет тебя, то найду я.

Поцелуй Вампира

Рай проносится мимо в порыве шелковистых облаков и мраморных полов, и я успеваю уловить последние ноты песни мелюзги, прежде чем все здание словно сжимается, как лента, и выбрасывает нас через еще одну странную дверь под потолком. Ругаясь, Димитрий крепко обнимает меня, и мы, спотыкаясь, выходим на крышу. Дверь исчезает за нами, словно ее и не было.

Гости не могут оставаться в Les Abysses до рассвета.

В следующую секунду первые лучи солнца пробиваются сквозь горизонт.

Они обжигают кожу Димитрия, и он снова злобно ругается — на этот раз в тень соседнего фронтона78.

— Держись, — говорит он, и мне удается обхватить его за шею, прежде чем он перепрыгивает на фронтон соседней крыши. Стекло узкого окна там разбито вдребезги. Дмитрий просовывается сквозь него как раз в тот момент, когда его кожа начинает дымиться.

Внутри Одесса склоняется над Михалем, который лежит совершенно неподвижно на полу чердака.

Половина его лица ужасно обожжена и почернела, а сквозь прорехи в кожаном плаще проступает кровь. Она пропитывает и пыльные половицы под ним, окрашивая старое дерево, словно ореол. Бледно-серый свет превращает всю сцену в неземной кошмар. Даже наполовину обожженный, наполовину сломанный Михаль выглядит так, словно он мог упасть с небес после того, как Бог лишил его крыльев.

Вырываясь из объятий Дмитрия и желая поскорее от него отделаться, я падаю на пол рядом с Одессой.

— Почему он не выздоравливает?

— Разве ты не говорила, что ведьма добавила серебро в чай? — Димитрий смотрит вслед, как будто обеспокоенный, и хмурит брови, когда я отстраняюсь от него. Точно. Он собирается притвориться, что его разговора с Бабеттой не было. Действительно, он поднимает руки в успокаивающем жесте и выдавливает из себя недоуменный смешок. Его взгляд падает на серебряный нож в моем кулаке. — И это лезвие сделано не из конфетной массы, Селия.

— Мадемуазель Трамбле, — огрызаюсь я.

Его глаза расширяются.

— Ты лишаешь нас права на дружбу?

— Мы можем не говорить об этом сейчас?

— Ну, я только что спас твою жизнь…

— Михалю нужна кровь, — резко говорит Одесса, игнорируя нас обоих. Солнечный свет уверенно ползет по полу через разбитое окно. — Этот дом принадлежит людям — двум из них. Я слышу, как они спят внизу. Дима, приведи их к нам и забаррикадируйся в подвале. — Она смотрит ему в глаза. — Я позову тебе, когда все закончится.

Его улыбка ослабевает, и он отрывает взгляд от меня, чтобы нахмуриться на сестру.

— Я могу контролировать себя…

— Нет, не можешь, — Одесса решительно качает головой, — и у нас нет времени на споры. Если ты впадешь в ярость и убьешь этих людей, Михаль тоже умрет. Он не дотянет до ночи, чтобы найти свежие силы.

Чтобы найти свежие силы. Мой желудок опускается где-то в районе лодыжек.

— Ты собираешься отдать их Михалю? Людей, которые здесь живут? — Когда Одесса кивает, я довольно глупо спрашиваю: — Он собирается пить их кровь?

Она дергает подбородком в сторону двери. Там у стен были сложены деревянные стулья, а также шляпные коробки и сундуки, затянутые паутиной.

— Ты можешь присоединиться к Димитрию в подвале, если хочешь. Это не для слабонервных.

— Я не слабонервная. Я просто… Он убьет их?

— Скорее всего.

— Но они же невиновны. — Невольно я представляю себе людей, спящих внизу: возможно, пожилую пару, возможно, молодых и влюбленных, а может, и вовсе не пару, а мать с ребенком. Желчь поднимается у меня в горле. Не в силах больше сидеть на месте, я в волнении подбегаю к сундуку и открываю его. Внутри лежат подушки и аккуратно сложенные одеяла. Схватив одно из них, я бросаюсь обратно через всю комнату. — Они не сделали ничего плохого, ничего, чтобы заслужить такую… жестокую и необычную судьбу.