Звук льющейся воды наполняет мои уши, и я сажусь на край ванны. Комната кружится, как будто я пью уже несколько дней, но я знаю, это потому, что я лишаю свой организм того, что ему нужно для выживания.

— Я даю тебе десять минут, — говорит Адам Эштин. — Если это не сработает, мы сделаем по-моему.

— Ты не можешь снова появиться из ниоткуда, и начать отдавать приказы, Адам, — она грубо смеется.

— Хейдин не хотел бы, чтобы она так жила, — утверждает он.

Я хочу сказать, что он бросил меня, но это не имеет значения. Они все это знают.

— Я также знаю, что Хейдин не хотел бы, чтобы её накачивали наркотиками, привязывали к больничной койке и кормили через зонд, — огрызается она. — А теперь убирайся отсюда, — она толкает его в грудь, захлопывает дверь у него перед носом и запирает её.

Она обхватывает ладонями моё лицо, заставляя меня посмотреть на неё. Я ненавижу то, какая она красивая. И всё, что я вижу, когда смотрю на неё, это то, как сильно Хейдин заботится о ней. Бросил бы он её так же, как бросил меня? Почему он не попытался сбежать со мной, как я просила?

— Я пытаюсь помочь тебе. Помоги мне в ответ.

— Это… не имеет значения, — шепчу я.

Это первое, что я сказала за несколько дней.

Вместо того, чтобы спорить со мной, она снимает футболку Хейдина, которую я ношу, и моё нижнее белье. У меня нет сил бороться с ней или переживать из-за того, что она видит меня голой. Все остальные видели, так что ещё один человек?

Она берет меня за руку и помогает забраться в ванну, которая наполняется теплой водой. Я опускаюсь в неё, ожидая, когда вода поднимется достаточно высоко, чтобы просто утопить меня.

— Они найдут его, — тихо говорит она. — И тебе нужно выглядеть как можно лучше, когда ты снова увидишь своего мужа.

Я склоняю голову набок и смотрю на столик в ванной комнате Хейдина. На нём только его одеколон, зубная щетка и мыльница.

— После того, как ты примешь ванну, я попрошу Джесси принести тебе что-нибудь поесть, — продолжает она.

При упоминании о еде я чувствую, что меня начинает тошнить. Прошло уже несколько дней с тех пор, как я в последний раз делала это. Я подношу руку ко рту и проглатываю.

Она замолкает, держа в руках шампунь. Её глаза встречаются с моими, когда она спрашивает.

— Ты беременна?

Боль в груди заставляет меня вздрогнуть.

— Нет, — отвечаю я, опуская взгляд на воду, наполняющую ванну.

— Ты уверена?

Я стискиваю зубы и рычу.

— Мне делали укол. Это было ещё до того, как он трахнул меня в первый раз.

Она опускает взгляд на свои руки и возвращается к намыливанию шампунем, прежде чем вымыть мне голову. Я закрываю глаза и позволяю ей позаботиться обо мне, как будто я не в состоянии справиться с такой маленькой задачей.

Хейдин

Меня держат в комнате без окон, поэтому я понятия не имею, как долго я здесь нахожусь. Сначала я следил за днями по тому, как долго горит свет. Это как в тюрьме — свет включается и выключается в определенное время каждый день и каждую ночь. Затем они начали оставлять его включенным на целых двадцать четыре часа. Затем его выключили и не включали ещё столько же.

Они либо сделали это, чтобы сбить меня с толку, либо хотели, чтобы я сошел с ума. В любом случае, это работает.

Я всё ещё чертовски слаб, и у меня похоже начинаются галлюцинации. Я не уверен, из-за того ли это, что они мне дают, или из-за недостатка еды и воды.

Они не позволят мне умереть, но хотят, чтобы я оставался на грани. Ходить по натянутому канату — это то, чем мы с братьями занимаемся в Карнаже. Это физическая и интеллектуальная игра. Это то же самое дерьмо, через которое она и её люди заставляли нас проходить во время нашего обучения.

Я продолжаю думать о Шарлотте. Всё, о чем я могу думать, это о том, что она в Карнаже. Живая. Что мои братья хорошо о ней заботятся. Изабелла и Хадсон не могут прикоснуться к ней в том месте.

После того, как Бенни смог проникнуть внутрь, мы заперли это место. Мои братья не позволят им добраться до неё. Любой, кто попытается, будет застрелен на месте. Мне всё равно, насколько важна Изабелла. Её дочь в безопасности и далеко от неё. К тому же, чем дольше она играет со мной, тем больше забывает о Шарлотте.

И тут в голову закрадывается мысль, которую я пытаюсь задвинуть на задворки сознания: что, если Кэш и Сэинт узнают, кто такая Шарлотта на самом деле? Будут ли они по-прежнему защищать её? Узнают ли они, что я влюблен в неё? Что я пожертвовал собой ради неё, чтобы жить другой жизнью?

Я всего лишь один человек, и мне нужен был другой, которому я мог бы доверять. Ты хоть представляешь, как тяжело осознавать, что ты не можешь защитить единственного человека, которого любишь?