— Наказание не должно доставлять удовольствия, куколка, — сообщаю я ей, и она хнычет. Её тело сотрясает дрожь, и она снова шмыгает носом, из которого продолжают течь сопли.

Я сажусь поудобнее, шире раздвигаю ноги и включаю звук телевизора, не обращая на неё внимания. Она так и будет сидеть, связанная, с кляпом во рту и пробкой в заднице, пока я не решу трахнуть её хорошенькое личико, прежде чем наклонить и взять её задницу.

Шарлотта

Я выползаю из постели и ухитряюсь в темноте найти дорогу в ванную. Включая свет, я прохожу мимо раковин, чтобы воспользоваться туалетом, но резко останавливаюсь, увидев свое отражение.

Мой желудок сжимается, когда я вижу свое лицо. Вчера вечером Хейдин искупал меня после того, как воспользовался моим телом, но у меня так и не было возможности посмотреть на себя. В то время это не имело значения. Я едва могла говорить, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно ходить.

Подойдя к столешнице, я кладу руки на холодный мрамор, и мои глаза расширяются. Сделав глубокий вдох, я кричу:

— ХЕЙДИН!

К моему удивлению, он вбегает в ванную так, словно там пожар.

— Что? — спрашивает он. — Что не так?

Паника в его голосе была бы милой, если бы я не хотела ударить его ножом.

Я поворачиваюсь к нему лицом, мои широко раскрытые глаза смотрят на его гладкую и твердую грудь. Он весь потный, что говорит о том, что он тренировался. Его спортивные штаны низко сидят на бёдрах, а мышцы пресса напрягаются, когда он тяжело дышит.

— В чем дело, Шарлотта?

Он делает шаг вперед, и я отступаю. Он хмурится, но останавливается.

— Моё лицо, — я показываю на него, как будто он его не видит.

Его глаза осматривают меня, прежде чем снова встретиться с моими. Он ничего не говорит, но не может скрыть ухмылку, которая появляется в уголках его губ.

Мои руки сжимаются в кулаки.

— Как ты мог?

— Откуда мне было знать, что это дерьмо не отмоется?

Я оглядываю себя, и мои трясущиеся руки тянутся к щекам. Буквы «Т» и «У» написаны на моих щеках красной помадой.

— Это пигмент. Лучший на рынке, — говорю я ему, опуская голову и проводя рукой по волосам. Я планировала пойти куда-нибудь и пить всю ночь напролет. Ненавижу, когда помада размазывается по стакану, поэтому я решила попробовать вот это.

— Эй, — он подходит ко мне сзади и поворачивает меня к себе лицом. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он хватает меня за запястья и заламывает их за спину одной рукой, а другой хватает за подбородок и заставляет посмотреть на него снизу вверх. — Я пытался смыть это вчера вечером, но ты сказала, что я делаю больно твоему лицу.

Я фыркаю.

— С каких это пор тебя волнует, причиняешь ты мне боль или нет?

Хейдин хмурится, как будто я задела его чувства. Я пытаюсь отстраниться, но он только крепче прижимает меня к себе.

— Скажи мне, что тебе не понравилось прошлой ночью.

Я молчу. У меня так болит челюсть, и я умираю от жажды, но он прав. Мне нравилось стоять на коленях у его ног, ожидая, когда мной воспользуется. Это пугает меня. Он мог делать все, что угодно, и я получила бы от этого удовольствие. Моё тело натренировано быть его шлюхой. Мы все живем в своём мире. Секс используется для того, чтобы контролировать нас. Манипулировать нами. Мы все созданы для того, чтобы нуждаться в нём, и готовы на всё, чтобы это произошло.

— Используй свои слова, куколка, — приказывает он.

Мои ноздри раздуваются, и я стискиваю зубы.

— Мне понравилось, — говорю я, надеясь, что он не поймёт, насколько это было правдой, а не сарказмом.

Его улыбка заставляет меня думать о последнем.

— Нет ничего плохого в том, чтобы получать удовольствие от того, что с тобой играют.

Я закатываю глаза, и он отпускает мои руки, прижимая мою задницу к столешнице позади меня. Отпустив мой подбородок, он нежно проводит обеими руками по моим волосам и запрокидывает мою голову назад, заставляя меня поднять подбородок и посмотреть ему в глаза.

— Мне это нравится, — его голос понижается, звучит грубее, и у меня перехватывает дыхание. — Представляю, как ты стоишь на коленях с широко открытым ртом, вся в собственных слюнях, и умоляешь меня поиграть с тобой.

— Это было наказание, — говорю я, напоминая ему о том, что он сказал.

Он ухмыляется, и я хлопаю его по груди.

— Что ты сделал с Энрике?

— Это так важно?

— Конечно, это важно, — огрызаюсь я, отталкивая его со своего пути. — Ты не можешь причинять вред невинным людям.

— Я же говорил тебе не ходить.

Я оборачиваюсь и делаю глубокий вдох.

— Значит, это моя вина?

— Конечно, это твоя вина.

Я задыхаюсь от его ответа.