– Держу пари, что даже королева фейри может устать, если, конечно, ее не обуревает жажда власти. Из того, что я знаю о Маб, тут я согласна, что она никогда не сойдет с трона, но всегда есть шанс, что мать Калдриса может устать править. Только подумай, сколько веков она уже прожила до того, как родился Калдрис.

Голос Адельфии стал задумчивым, когда она обдумывала эту мысль, но у меня она вызывала только ужас. Что подумает бессмертное существо, жившее почти на заре сотворения мира, о такой юной девице, как я?

У меня не было ничего. Лишь один незначительный временной отрезок, в отличие от их жизни – вечности, которая простиралась перед бессмертными и таила в себе все обещания бесконечного будущего. По сравнению с вечностью мы за свою короткую жизнь вряд ли успели бы много сделать.

Исключением будет, если я приму Калдриса в качестве своей пары, тогда про мою человеческую жизнь можно будет забыть. Я буду жить так же долго, как и он. И, наверное, смогу жить вечно.

Но сейчас… я даже не знала, хочется ли мне этого.

– Большинство сочло бы обещание бессмертия даром, – сказала Адельфия с усмешкой, отворачивая свое улыбающееся лицо от моего и сдерживая смех. – А у тебя такой вид, будто ты только что стала свидетелем убийства.

– Для меня бессмертие означает только одно – у Судеб будет слишком много времени, чтобы причинять мне боль и страдания, – сказала я, думая о том, насколько несчастной я была большую часть своей жизни.

Одна мысль о том, чтобы прожить вот так столетия, приводила меня в ужас…

Ни за что.

– Это также значит, что у Судеб будет много времени, чтобы благословить тебя, – сказала она, приподняв бровь и наконец перехватив мой взгляд своим. – Ты могла бы увидеть, как растут ваши дети, ваши внуки и правнуки.

Я побледнела. Дети.

Бросив испуганный взгляд на свою половину, я увидела, что он болтает с Холтом, и заметила, как напряжено его тело. Голова у него медленно повернулась ко мне, и во взгляде промелькнуло что-то понимающее, пока я боролась с паникой, сжимающей мне горло.

Господи, какая же я дура! Я забывала дышать рядом с ним, ничего не видела дальше собственной глупости. Не принимала отвар для предотвращения беременности с тех пор, как мы покинули Сопротивление.

– Черт, – прошептала я, отводя взгляд от Калдриса.

Он двинулся ко мне, осторожно потянув поводья, чтобы сократить дистанцию.

– Эстрелла? – спросила Адельфия, схватив меня за руку. – Что я такого сказала?

Калдрис подъехал, глядя на меня с серьезным выражением лица. Он ничего не спрашивал, потому что и так знал, о чем я думаю.

Он уже чувствовал, как этот ответ пульсирует по связи между нами.

– Как фейри предотвращают беременность? – спросила я, глядя в его голубые глаза.

Он сжал губы, стиснув челюсти.

– Они этого не делают, мин астерен. Дети – это благословение, о котором большинство молит Судьбы. Проходят столетия, прежде чем они получат такой подарок. Исключения бывают, но они крайне маловероятны. Если ты беспокоишься, что можешь быть с ребенком, то причин для беспокойства немного.

– Почему же? Ты же сказал, что такое возможно, – произнесла я, пытаясь не обращать внимания на то, с каким живым интересом смотрит на меня Адельфия.

– Насколько нам известно, ты прежде всего человек. Поэтому ты, скорее всего, не способна зачать и родить мне ребенка, пока мы не закольцуемся. Я бы не стал рисковать, чтобы ты забеременела прежде, чем будешь к этому готова. Даже если бы считал, что это возможно, – сказал Калдрис, и выражение его лица было мягким, когда он посмотрел на меня сверху вниз.

Я с облегчением выдохнула.

– Погоди-ка. А если…

– Если я использую беременность, чтобы заманить тебя в ловушку? Уверяю тебя, мин астерен, я хочу, чтобы ты приняла меня потому, что любишь и не мыслишь жизни без меня, а не потому, что я хочу использовать беременность и не оставить тебе выбора. Ты молода и заслуживаешь того, чтобы понять, кто ты есть, прежде чем стать матерью. Я ждал столетия, чтобы увидеть, как разбухнет чрево моей половинки, потому что в нем будет расти мое дитя. И я могу подождать еще немного, – сказал он, ухмыляясь, когда я покраснела от этих слов.

Даже беременность он превратил почти в эротику, будто это был еще один способ заявить на меня свои права и овладеть мною.

– Я вообще не уверена, хочу ли детей, – сказала я, думая о мире, в котором они родятся.

На горизонте маячила война, и я уже видела катастрофу и ужасы, которые могли исходить и от фейри, и от людей, решивших, что видовая вражда «плаща и кинжала», которую они вели, должна обостриться.

Привести ребенка в этот мир было бы не чем иным, как безответственностью.

– У тебя есть достаточно времени, чтобы передумать. Сейчас решать ничего не надо, – сказал Калдрис, и что-то подсказывало мне, что он понял.

Он был там, когда я потерялась во тьме над мертвым ребенком в Черноводье. Я содрогнулась при мысли, что бы я сделала с миром, если бы это был мой ребенок.