Я хихикаю и качаю головой. — У нее есть родинка вот здесь, - я указываю прямо над своим бедром, — И родинка вот здесь, - говорю я, указывая на левую внутреннюю сторону бедра, расположенную ближе к центру. Его глаза смотрят на мою руку, губы кривятся от отвращения. Любой мог увидеть веснушку на ее бедре, но веснушку на ее внутренней стороне бедра? Ну, для этого мне пришлось бы увидеть ее голой.

Все его тело начинает трястись, ярость переполняет его.

— Она чертовски хороша, - щебечу я. — Я кончила сильнее, чем когда-либо кончала с тобой.

— Заткнись, мать твою! - рычит он, пытаясь наброситься на меня. Это трудно сделать, когда только пальцы ног касаются пола, покрытого полиэтиленом. Который, кстати, весь в его крови. Несмотря на свои комичные попытки, он не находит спасения. В конце концов, он начинает барахтаться, как одна из тех надувных штуковин, которые продают в автосалонах.

Я смеюсь, а он злится еще больше.

— Отпусти меня сейчас же, Ривер, мать твою! - рычит он, позволяя своему телу поникнуть от поражения, хотя его настрой, конечно, еще не угас.

— Нет! - кричу я в ответ, бросая коробку с печеньем и бросаясь к нему. Я приближаю свое лицо к его лицу так близко, как только могу, на безопасном расстоянии. — Мне надоело тебя слушать. Я больше не должна ничего для тебя делать. У тебя нет власти. Больше нет. Власть есть у меня, и тебе пора это понять, сукин сын, - выплевываю я.

Его грудь качается в такт с моей. Слезы разочарования наполняют его глаза. Я наклоняю голову, очарование вновь овладевает им.

— Ты плачешь, - замечаю я. Протягивая руку вверх, я позволяю одной из его слезинок упасть на кончик моего пальца. Он все равно мотает головой, когда понимает, что я делаю. — Я никогда в жизни не видела ничего столь красивого, - пробормотала я с удивлением, поднося слезинку к свету.

Красивое. Мне начинает нравиться это слово.

Он игнорирует меня и пытается манипулировать мной. — Я любил тебя, Ривер, - умоляет он, его голос дрожит и сбивается. — Я заботился о тебе.

— Ты действительно любил меня, - соглашаюсь я. — Но ты не знаешь, как отделить любовь от ненависти. Потому что ты также ненавидел меня, Райан. Ты ненавидишь всех женщин. Ты бил меня, лишил меня всякого чувства собственного достоинства, а потом плюнул мне в лицо. - Его нижняя губа подрагивает.

Я подхожу как можно ближе к его полным ненависти глазам, и во мне поднимается жгучее чувство. Что-то вроде гнева или даже печали. — Знаешь, что самое страшное? - тихо спрашиваю я, глаза жжет от слез.

Он сжимает челюсти, отказываясь отвечать.

— Я защищала тебя. Я говорила им, что они ошибаются, что они видят в тебе истинную сущность, в то время как я старалась видеть в тебе только лучшее.

Я подхожу ближе, по щеке стекает горячая слеза.

— Это я была не права.

— Да пошла ты, - прошипел он.

Я наклоняю голову, испытывая неподдельное любопытство. — Скажи мне, Райан. Почему ты такой, какой ты есть? У тебя любящие родители, прекрасный дом, отличная работа, деньги, девушка, которая готова ради тебя на все. Почему? Почему, почему, почему, почему?

Он неистово трясет головой: — Прекрати! Просто... просто, блядь, остановись! У меня ничего нет. Хочешь знать почему, Ривер? Ты не единственная, кого насиловали в молодости, ясно? - Мое сердце леденеет. Мое дыхание замирает.

— Кто? - Я задыхаюсь.

Его лицо почти багровое, ярость кипит в его лице и словах. В самом его существе. Райан - это ярость. Он создан для этого.

— Дорогой папочка.

Я закрываю глаза, так как мое сердце разрывается на части. Несмотря на то, как сильно я ненавижу Райана, слезы все равно наворачиваются на глаза. Слезы боли в сердце за маленького мальчика. Я слишком хорошо знаю, каково это - быть преданным своей собственной плотью и кровью. Слишком хорошо.

— Мэтт? - спрашиваю я, мой голос хриплый. Не знаю, почему я спросила. У него нет другого отца. Но Мэтт? Милый, шумный Мэтт? Тот самый человек, у которого всегда улыбка на лице. Который всегда смеется и такой добрый? В моем мозгу это не укладывается.

Когда-то я говорила, что Мэтт каким-то образом сохранил свою нравственность, несмотря на то, что был таким известным адвокатом.

Похоже, я ошибалась.

— Да, Мэтт, - проворчал он, выплевывая свое имя как ругательство. — Этот мерзкий кусок дерьма сосал мой член в восемь лет. И какая-то часть меня считала это нормальным. А потом появился Мако. Тогда он начал меня бить. Я не был похож на Мако, и меня за это наказывали. Он был золотым ребенком. Тот, кого отец не трогал, потому что знал, что Мако расскажет. Мако не терпел ничьего дерьма, а я был слабым, маленьким мальчиком, которого трахали каждую ночь.

Слезы текут по моим щекам.