И вот мы уже в магазине, и я смотрю на то, как он — мой Леха — тащит в тележку банку за банкой краски, яркой, дорогой, такую я сама бы в жизни не купила, и еще целую стопку белоснежных холстов, новых, как чистый лист. Малыш пищит от восторга, хватает его за руку и тянет туда-сюда по рядам, будто боится, что праздник вот-вот закончится, а ему еще так много надо успеть. Я иду за ними и вижу, как Леха позволяет ему вечно командовать, соглашается, кивает, смеется низко, с хрипотцой, а потом вдруг садит его себе на плечи, будто маленького царя, и мой сын с этой высоты выбирает машинки, указывая на полки с игрушками.

Я стояла рядом и чувствовала, как внутри все переворачивается. Злость на него за женщину у машины, за его наглость, за то, что держит меня, будто я его собственность. Боль — от того, что я не могу вычеркнуть его из нашей жизни, как бы ни старалась, потому что он слишком нужен нам обоим. И тепло, трепет, который прожигает насквозь, когда я вижу, как мой мальчик сияет от счастья рядом с ним, как держится за его шею маленькими ручками, как смеется так, будто у него есть все, что он когда-либо хотел.

Домой мы шли не в тишине. Напротив — малыш тараторил без остановки, держал нас обоих за руки, крепко, цепко, будто боялся отпустить хоть кого-то. Он рассказывал про своих друзей в садике, про то, как у Павлика новая машинка, а у Светки кукла, которая говорит «мама» и «папа», про то, что он тоже хочет такую краску, чтобы рисовать динозавров. И это было странно — идти так, втроем, держась за руки и слушать этот поток детских историй, будто мы всегда были семьей, будто ничего плохого между нами не происходило, будто мы действительно могли жить вот так, просто, легко, счастливо.

Но каждый раз, когда я поворачивала голову и встречалась взглядом с Лешей, меня снова обжигало — там было слишком много, слишком тяжело, слишком глубоко. И я знала: все это не сказка. Мы живем в мире, где счастье всегда отравлено чем-то горьким.

Мы разложили все баночки с краской, запах ударил в нос — густой, свежий. Лешенька носился по квартире и с каждой секундой становился все печальнее.

— Мы не купили кисточки! Забыли кисточки! — сказал он таким голосом, будто случилась трагедия.

— И ты из-за этого расстроился? — Леша спокойно, но жестко, как всегда, положил точку. — У нас краска крутая, мы и без кисточек справимся.

Он снял пальто, бросил его на диван и остался в черной рубашке. Ткань натянулась на его плечах, и я поймала себя на том, что любуюсь, будто дурочка, вместо того чтобы присоединиться к ним. Села на стул, обхватила колени руками и просто смотрела, как они вдвоем усаживаются на пол перед белым холстом. Открыли банку с синей краской, макнули пальцы и начали размазывать по поверхности.

— Пальцами?! — пискнул от радости сын.

— Конечно, — ухмыльнулся Леша. — Когда наши пальцы закончатся, возьмем мамины.

Сказал так нарочито саркастично, что я невольно закатила глаза, а малыш расхохотался, завизжал так громко, будто это самое смешное, что он слышал в жизни. Я сдержала улыбку, но сердце распирало от тепла. Даже если мне и Леше никогда не будет суждено быть счастливыми вдвоем, я готова до конца жизни смотреть, как сияет наш сын, когда рядом с ним его отец.

— Мама, давай с нами рисовать динозавра! — повернулся ко мне Лешенька, и личико у него уже было перепачкано краской. Щека синяя, нос зеленый — маленький художник, а я едва удержалась, чтобы не расцеловать его.

— Не думаю, что я люблю рисовать, — улыбнулась я.

И тут Леша бросил взгляд на сына, хитро прищурился.

— Предлагаю разукрасить красками маму, раз она не хочет присоединяться. Что думаешь?

Малыш загорелся, глаза расширились, он закричал:

— Дааа!!

— Что? Нет! — я вскочила со стула, сделала шаг назад, руки вскинула, будто это могло меня защитить. Они вдвоем поднялись и двинулись ко мне — заговорщики с краской на пальцах.

— Ладно, только я переоденусь! — сдалась я, но это их не остановило.

И в этот момент Леша молча снял с себя черную рубашку и кинул ее мне. Ткань упала прямо в руки, еще теплая от его тела.

Я застыла, словно приклеенная к полу. Его грудь, плечи, руки — все сильное, крепкое, словно высеченное из камня. Вены на предплечьях, напряженный торс. Я держала рубашку в руках и не знала, куда деть взгляд, потому что смотреть на него было мучительно приятно и страшно одновременно.

— Она испачкается, — выдавила я, словно оправдываясь, показывая на рубашку.

— Я в курсе, — хрипло, спокойно сказал он.

Катя