Я провела усталыми руками по лицу, пальцы словно соскребали не грязь, а то липкое ощущение безысходности, что прилипло ко мне намертво. Может, так и есть — безвыходность. Мы с ним будто замкнуты в этом проклятом круге: шаг вперед, два назад. И в этих рывках, в этих постоянных качелях я теряю себя. А может, он не врал, когда говорил, что все, что случилось между нами в машине, — это просто снятое напряжение, грязный способ выплеснуть накопившееся. Может, и правда, у него кто-то есть. Та, что целует его в щеку, та, с кем он задерживается в объятии. Та, кто для него легче, чем я.

Резкое желание ударило в голову — уйти. Просто уйти. Не видеть его сегодня. Хотя бы сегодня. Дать себе передышку от этой постоянной боли, от сомнений, от чувства, что я всегда лишняя. Я одела Лешу, завязала ему шарф, поправила шапку, и мы вышли во двор.

Воздух был холодный, обжигающий, и этот холод будто немного вытряхнул из меня дурные мысли. Мы не встретили его у подъезда. Не было и машины. Видимо, он решил пойти к той женщине. Снова снять напряжение. Снова получить то, чего я, по его мнению, не могу дать. Злость подступила мгновенно, тяжелой волной. Захотелось кричать, бить стекло, разорвать горло в истерике, но я сжала зубы и удержалась. Между нами ведь ничего нет. Мы не клялись друг другу, не обещали. Никто никому ничего не должен. И все же это знание не облегчало, а только сильнее давило, потому что сердце рвалось на части.

— Мама, смотри! — радостный голосок Леши вывел меня из вязкой тьмы мыслей. Он сорвался с моих рук, побежал во двор, к площадке. Он помчался к качелям и горке.

Я стояла неподвижно, глядя, как мой Леша носится по площадке, радостно смеется, и в этот момент все во мне будто чуть оттаивало. Но вдруг чьи-то сильные руки резко обхватили меня сзади, сомкнулись на животе и прижали к широкой груди. Я резко втянула воздух, сердце ушло в пятки, пальцы сжались в кулаки. Я опустила взгляд и увидела — знакомый перстень, грубая татуировка, черное пальто. Сильное тело, от которого не вырвешься.

— Я ведь просил тебя не шататься по району одной, да еще и с ребенком, — хриплый шепот прямо у уха пробежал током по спине, и кожа покрылась мурашками.

Я хотела сбросить его руки. Эти руки, что еще недавно обнимали другую женщину. Может, только обнимали, а может, и не только. Я схватилась за его запястья, пытаясь убрать их с себя, но он даже не шелохнулся, наоборот, прижал меня сильнее, так что дыхание перехватило. Его грудь плотно уперлась в мою спину, и в следующее мгновение я почувствовала, как он шумно вдохнул, уткнувшись носом в мою шею, втянул мой запах глубоко, будто хотел оставить его внутри себя.

Я растерялась. Злилась, хотела вырваться, хотела крикнуть ему в лицо все, что думаю, но тело предало. Оно реагировало на его близость, на силу его рук, на этот безумный контраст — злость до тошноты и желание до дрожи.

— Как давно ты здесь? — выдохнула я едва слышно, боясь повернуть голову.

— С того самого момента, как вы вышли из подъезда, — ответил он, снова выдыхая горячо мне в шею и кладя подбородок на мою макушку так, будто все это нормально, будто между нами нет войны.

— Мы, видимо, отвлекли тебя, — холодно бросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Я почувствовала, как его грудь позади дрогнула от тихого смешка.

— От чего?

Я сжала зубы, злость накатила волной, сердце заколотилось так, что отдавало в виски.

— От кого , — поправила я его.

Он замер, тишина между нами натянулась, как струна, а потом медленно убрал руки. Я обернулась — и он стоял надо мной, высокий, сильный, с этим взглядом, который не отпускал. Он словно тянул меня к себе глазами, прожигал до костей, искал в моем лице что-то, что сам не мог объяснить. Я знала — сейчас он скажет. Скажет что-то, что разорвет меня окончательно.

Но в этот момент к нам подбежал наш малыш, схватил нас обоих за руки и запрыгал от радости.

— Давайте купим краску! Много краски, и будем рисовать!

Я улыбнулась, нежно глядя на сына, готовая уже мягко объяснить, что это не так просто.

— Лешенька, мы не… — начала я, но меня перебили.

— Да, отличная идея, — спокойно сказал Леха, не отводя от меня взгляда.

И этот взгляд… В нем не было ни привычного холода, ни злости. Там было что-то другое, тяжелое и глубокое. Он смотрел так, будто хотел сказать без слов, что это — семья. Его семья. Что мы — его дом. Но я боялась поверить.