— В восемьдесят пятом он еще пацаном был, но уже тогда все говорили: башкой двинутый. Сначала шнырь, потом подсел на резню. Ему нож дай — он рад. Было два таких случая. Один в порту: завалил сторожа только за то, что тот не дал ящик с коньяком стащить. Второй — на танцах в клубе. Кто-то посмотрел на его телку не так. Он резанул парня прямо посреди танцпола, так что народ по углам попрятался. У него с детства кайф — резать. Не просто убить, не просто ударить. Нет. Его заводил момент, когда человек понимает, что ему пиздец, и начинает захлебываться своей кровью.

Атаман тяжело выдохнул, но в глазах плясали угли воспоминаний.

— Мы с ним еще в те времена начали вражду. Он тогда пытался пролезть к нам, в общак. А я его оттолкнул. Сказал, у нас свои порядки, для таких отморозков места нет. Вот с тех пор он меня терпеть не может. И, судя по всему, тебя теперь приплел к своим тараканьим играм.

— Думаешь, он сейчас все это двигает? — спросил я, чувствуя, как злоба внутри поднимается.

— Уверен, — кивнул Атаман. — У него есть зубы на всех, кого он считает виноватыми в том, что его не пустили в нашу систему. Он человек обиды, понял? Он живет только местью. Если взял в голову, что ты ему что-то должен, будет жрать тебя годами. Даже если это у него в голове выдумано.

Я сжал кулак на колене, кости хрустнули.

— Значит, пора его похоронить окончательно.

Атаман ухмыльнулся, но в его улыбке было больше тьмы, чем радости.

— С таким, Леха, аккуратно. Хирург не тот, кто на рожон лезет. Он как крыса — из углов, из подвалов, через людей, через тени. Он в лицо может и не появиться, а все равно тебе жизнь перевернет.

Я наклонился вперед, заглянул ему прямо в глаза.

— Ну ничего. Крыс тоже травят.

Атаман затушил сигарету, встал из-за стола и лениво махнул рукой в сторону двери. Через пару секунд в кабинет зашла женщина — лет тридцать, не больше. Черная рубашка сидела на ней, как влитая, широкие шелковые брюки струились при каждом шаге. Волосы собраны в строгий хвост, лицо спокойное, без улыбки. Взгляд ровный, холодный, будто она сюда пришла не работать, а выносить приговор.

Я скользнул по ней глазами, равнодушно, думая, что очередная из его баб. На первый взгляд — та же категория, что и те, что валяются у него по диванам, только без яркой помады и дешевых улыбок. Я хмыкнул и посмотрел на Атамана, мол, что за цирк.

— Знакомься, — сказал он, кивнув в ее сторону. — Это Лиза.

Я поднял бровь, не двигаясь.

— И?

— И она теперь твоя напарница, Леха, нравится тебе это или нет. — Он налил себе коньяку, сел обратно, отпил и усмехнулся. — У Лизы опыт работы с оружием, да и башка варит лучше, чем у многих моих бойцов. Но главное даже не это.

Он сделал паузу, разглядывая, как я скривился.

— Хирург видит все. У него свои крысы в каждом углу, свои глаза на каждом перекрестке. Ему нужно подсунуть картинку. Он должен видеть тебя с ней.

Я сжал зубы.

— Нахрена?

— Чтобы он купился. — Атаман прищурился. — Ты для него — мишень. Но мишень должна быть в движении. Увидит, что ты не один, что рядом женщина, подумает, что ты расслабился, отвлекся. Он любит играть на слабостях. И тогда мы поймаем его на живца.

Я перевел взгляд на нее. Лиза стояла прямо, ни разу не отвела глаз, держалась не как девка, а как солдат. В ее холодном взгляде было что-то из тех, кто уже не раз видел кровь и чужие смерти.

— Агент, — сказал Атаман спокойно. — Она работала под прикрытием, вытаскивала людей из дерьма, когда казалось, что выхода нет. С тобой она будет не как хвост, а как правая рука. И оружием владеет не хуже тебя.

Я скептически усмехнулся.

— Ты серьезно, Атаман? Думаешь, какой-то бабой можно прикрыть мою спину?

— Я не думаю, я знаю, — отрезал он. — Она не просто баба. Она знает, как работает мозг таких, как Хирург. Ты слишком горяч, Леха, а она холодная. Там, где ты полезешь грудью, она сделает шаг назад и заметит, что вокруг еще трое с ножами. Вдвоем у вас есть шанс. Поодиночке — нет.

Я снова посмотрел на нее. Лицо каменное, глаза будто насквозь смотрят. Не дрогнула, не отвела взгляд, не обиделась.

— Ну и? — спросил я хрипло. — Что дальше?

Атаман ухмыльнулся.

— Дальше вы вдвоем начинаете работать. Схема простая: Хирург должен видеть, что ты с ней. Должен поверить, что она твоя слабость. На деле — она твой нож за пазухой. И когда он решит, что поймал тебя на крючок, мы поймаем его.

Я откинулся на спинку кресла, закурил и, выдыхая дым, сказал:

— Что значит моя слабость? — рыкнул я, чувствуя, как злость поднимается от желудка к горлу. — Ты хочешь, чтобы мы играли на публику? Влюбленных, блядь? — сказал я с таким отвращением, будто только что укусил тухлое мясо.

Атаман даже бровью не повел. Он сделал затяжку, медленно выпустил дым, и только потом, спокойно, как будто говорил с пацаном, что не дорос до его уровня, ответил: