Я прижал ее ближе, так что ее грудь вплотную ударялась о мою. И чувствовал, как в штанах становится тесно, как стояк давит до боли, аж сводит живот. Каждое движение ее губ только сильнее сводило меня с ума. Я целовал ее жадно, с надрывом, как голодный, которому впервые за долгое время бросили кусок мяса. Губы рвал, кусал, залезал языком глубже, будто хотел вылизать ее всю изнутри.

Ее пальцы проскользнули к моему затылку, она вцепилась в волосы, рванула, будто сдаваясь и злясь одновременно. Я зарычал в ее рот, сильнее сжал ее затылок и вторую руку опустил ниже — обхватил талию, прижал так, что мои пальцы впились в нее,

— Мы не можем целоваться каждый раз, когда срываемся друг на друга, — тяжело дыша, сказала она, отрываясь от моих губ, и голос ее дрогнул, будто она сама не до конца верила в то, что выдавила.

Я смотрел вниз, на ее губы — распухшие, алые, влажные, словно израненные, и в голове шумело только одно: мало. Этого чертовски мало.

— Да, — выдохнул я хрипло, стиснув зубы. — Этого слишком мало. Тебя слишком мало.

Ее зрачки расширились, глаза потемнели, дыхание стало еще более рваным. Она будто собиралась что-то сказать, но вдруг взгляд ее скользнул ниже, к моей шее. И я сразу понял — что-то не так. Теперь ее зрачки расширились так, что почти поглотили весь цвет, стали черными, как ночь, без единого проблеска.

Я опустил руку на ее талию, сжал пальцами ее хрупкое тело, двинулся ближе, и в тот же момент крепко обхватил ее бедро. Она резко сжала колени, будто хотела защититься, но взгляд ее не отрывался от моей шеи. Она медленно подняла руку, дотронулась кончиками пальцев до моей кожи, осторожно, будто боялась, что я сейчас взорвусь, и поднесла их ближе к глазам. На пальцах осталась темно-красная полоса.

Черт.

В уголках ее глаз блеснули слезы, тяжелые, настоящие, те, что она обычно глотала, пока не превращала боль в холод. Но в этот раз она не сдержалась, хотя и постаралась быстро смахнуть их, думая, что я не замечу.

— Это отвратительно, — едва слышно произнесла она, глядя на пальцы и снова на мою шею.

Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы, потому что понял. Эти сраные шлюхи, что липли ко мне в кабинете у Атамана, оставили следы. Их губы, их руки, их жадные царапки — все это теперь отпечаталось на мне так, что она заметила первой.

— У меня ничего не было ни с кем, — слова сами вырвались изо рта, и это было похоже на чертово оправдание. Впервые, мать его, в моей жизни. Я не оправдывался даже перед ментами, даже перед судьей, но сейчас — оправдывался перед ней. — Это…

Я замолчал, сглотнув. Хотел ляпнуть, что сделал все, как обещал — трахнул другую, чтобы забыть. Хотел. Но это была ложь, и я ее не сказал. Потому что, блядь, я этого не делал. И сейчас больше всего хотел, чтобы она мне поверила. Чтобы хоть в этот раз — поверила.

Я не успел выдавить ни слова, только открыл рот, но она уже дернула ручку, распахнула дверцу и вылетела из машины так резко, что я едва не охуел от скорости ее движения.

— Катя! — рявкнул я, и сразу выскочил следом, хлопнув дверью так, что металл взвизгнул.

Она шла быстро, почти бежала, каблуки цокали по асфальту, пальто развевалось, руки тряслись, будто она не знала — держаться за сумку или вцепиться в воздух, лишь бы не остановиться. Я догонял ее широким шагом, и внутри меня все клокотало, смесь злости и страха, адреналина и боли. Хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть так, чтобы мозги на место встали, но в то же время я понимал — еще одно неверное движение, и она просто исчезнет из моей жизни, уйдет так, что я не найду даже тени. Снова.

— Да стой, Катя! — срываюсь, ускоряюсь, рука тянется вперед, чтобы поймать ее.

Она оборачивается на секунду, глаза горят, полные слез, и ненависти, и чего-то такого, от чего меня выворачивает наизнанку. Не успеваю даже рассмотреть — она тут же отворачивается, словно я чума.

Я догоняю ее, воздух режет горло, зубы стиснуты так, что челюсти хрустят. В голове одна мысль: я не дам ей уйти. Не сейчас. Не так.

Катя