— Леша?.. — ее голос дрогнул тихо, с вопросом, будто она сама не была уверена, что имеет право произнести мое имя. Я посмотрел прямо в ее перепуганные глаза, и меня будто кольнуло в грудь. Рука сама легла на ее талию, я почти грубо повел ее в сторону машины, при этом постоянно оглядываясь через плечо, потому что был уверен — эта мразь где-то рядом.

— Уходим, — бросил я коротко, голос хрипел от злости и напряжения, одна рука глубоко в кармане, на стволе, будто только это могло сохранить мне спокойствие.

— Что происходит? — спросила она, пока я открывал ей дверцу машины.

Я не стал отвечать, просто подтолкнул ее внутрь, так резко, что она едва не ударилась коленом о панель, захлопнул дверь и обошел машину. Сел за руль, завел движок, выжал газ так, что колеса взвизгнули, и резко выехал с парковки.

— Леша!.. — она снова произнесла мое имя, и в этот раз громче, почти требовательно.

Я бросил на нее взгляд, такой, что она тут же замолчала, и сжал руль так, что скрипнули суставы.

— Где малой? — вместо ответа спросил я, коротко, жестко.

— У Галины Викторовны… воспитательницы. — она говорила на автомате, будто ее учили отвечать на допросах. — Попросил в гости к ее сыну, они вместе ходят в садик.

— Значит, пора его забирать, — отрезал я, сворачивая на другую улицу.

Боковым зрением заметил, как она сжала лямки сумки, пальцы побелели, ногти впились в ткань.

— Что-то случилось? — спросила она тише, — я ничего не понимаю.

— Случилось, — процедил я, не отрывая глаз от дороги. — Не выходи из дома сама. Никогда. Это может для тебя плохо закончиться.

Она вскинула бровь, в ее взгляде появилось что-то острое, но без привычного холода.

— Не поняла.

— Чего непонятно?! — я сорвался, крикнул, так что мотор будто заглушился от моей злости. — Что опасно выходить из дома? Что гулять вечером по городу — плохая идея?!

Она не дернулась, не отшатнулась, не закричала в ответ. Просто посмотрела на меня, спокойно, почти мягко, будто пробовала уговорить дикого зверя.

— У меня нет сил ссориться с тобой, — произнесла она, и этот ее тон вывел меня еще сильнее. — Просто объясни, что разозлило тебя.

И впервые ее голос не был холодным, впервые глаза не были ледяными, впервые она обратилась ко мне аккуратно. И именно это больше всего подорвало мне нервы.

— Что разозлило меня?! — я цедил слова сквозь зубы, будто сам метал ножи в цель. — То, что сидит справа от меня, двадцать четыре на семь трахает мой мозг. Дома и за пределами дома. Всюду.

Я заметил, как ее дыхание стало тяжелым, грудь вздымалась быстрее, руки вцепились в лямки сумки так, что побелели костяшки пальцев. Она сидела, будто выбирая — сорваться на крик или расплакаться. И внутри у меня что-то хрустнуло, кольнуло так больно, будто кто-то сунул иглу прямо под ребра. Ведь именно этого я хотел, разве нет? Криков, ссор, ее слез, чтобы она горела вместе со мной.

— Останови машину, — хрипло сказала она, не смотря на меня, уставившись в лобовое стекло, будто только там могла спрятаться от моего голоса.

Я хмыкнул, сжал руль и вместо тормоза ударил по газу. Спидометр пополз вверх, стрелка жадно тянулась к красной зоне, мотор зарычал.

— Да пожалуйста, можешь идти, — выдохнул я, чувствуя, как адреналин хлещет в кровь, как виски стучат в такт реву двигателя.

Черта с два она выйдет на такой скорости.

Она вжалась в сиденье, пальцы вцепились по бокам, будто держалась за жизнь.

— Остановись! Ты убьешь нас! — закричала, и в ее крике было все: страх, отчаяние, и что-то такое, что пронзило меня сильнее любого ножа.

Я резко дернул руль, выкинул машину к обочине и вжал тормоз так, что нас швырнуло вперед. Колеса взвизгнули, мотор заглох, а в салоне повисла тишина, тяжелая, как груз на горле. Мы оба тяжело дышали, будто только что вылезли из драки насмерть.

Я рванулся к ней, не думая, не взвешивая, просто сорвало крышу. Схватил за затылок так, что пальцы вцепились в волосы, она дернулась, но я прижал ее к себе, резко. Наши губы столкнулись грубо, больно, зубы стукнулись. Я не целовал — я жрал ее губы, кусал, втягивал в себя, срывая все сопротивление. Она сперва застыла, глаза широко распахнуты, потом руки ее уперлись в мою грудь, пыталась оттолкнуть, но я только сильнее сжал затылок и прижал ее к себе так, что воздуха ей почти не осталось.

Разжал губы и сразу вломился языком внутрь, жестко, без всяких нежностей, и услышал ее рваный вдох — она пыталась вырваться, но я углубил поцелуй, зажал ее челюсть так, что она вынуждена была раскрыться еще шире. Ее дыхание сбилось, она дергалась, ногтями скребла по моей куртке, но я рычал прямо ей в рот, жадно, низко, чувствуя вкус ее слез вперемешку с моим табаком и кровью, потому что я до боли прокусил себе губу.