Тишина. Потом хохот.

— Два Лехи Громовых. Ну все, брат, отпад. Надо третьего делать — будет рок-группа.

Я молчал. Прожигал сигарету, думал: а фамилия-то у него какая, а? Моя? Или Катькина? А если… не дай бог… Лебедев? Та я ее придушу.

— Это трогательно, — пробурчал Валера, — в честь тебя назвала. Все-таки любила, наверное.

Я скривился.

— В честь прадеда, — выплюнул.

— Она так сказала?

— А ты думаешь, я у нее справки брал?

Мне не нужен был этот разговор. Я врубил магнитофон, выставил громкость на максимум, чтобы заглушить собственные мысли, не их болтовню. Потому что если я сейчас об этом подумаю по-настоящему, то разнесу нахрен не только тачку, а весь этот город. У меня есть сын. У меня есть прошлое, которое внезапно стало будущим. А между этим — Катя. Та, которую я хотел прибить, пока не увидел, как она спит с моим сыном в обнимку. Та, что вонзила нож — и теперь держит меня за горло одним только взглядом.

Комната была тихой, как перед выстрелом. Звукоизоляция тут такая, что хоть кого пытай за дверью — никто не услышит. На стене старая карта города, пятнами размечены районы, как у хирурга на теле пациента: синим, красным, черным. Мы знали, что каждое пятно — чья-то шея, чье-то мясо. Атаман сидел за столом в кожаном кресле, глаза прищуренные, лицо будто резцом выбито из камня. За его спиной стояли два охламона с мордами как у кладбищенских псов. Дышат носом, молчат, не мигают.

— Чай, кофе, кровь?

— Мне — план, — ответил я, плюхаясь в стул и кладя сигарету на край пепельницы. — Ты же не просто так меня дернул.

Он достал пачку бумаг, бросил на стол.

— Южный рынок. Продовольствие, техника, груз — все идет через одного урода, Пояс. Сидит жирно, налог платит… только не нам. Его пора… пересадить.

Я приподнял бровь.

— Убрать?

Он мотнул головой.

— Не. Умные времена. Сейчас мы их не убиваем — мы их обнуляем. Гоним с насиженного, без пыли. По схеме.

Я пролистал бумаги. Там были подъезды, кто за что отвечает, даже где сторож пьет ночью. Работа кропотливая, с расстановкой.

— Кто в деле?

— Ты. Кирилл с Валерой — под тобой. Ну и мои по периметру. Только без фокусов, Леха. Тут если всплывем — всплывем все. А вонючая крыса уже где-то рядом, чувствую.

Я затянулся, глядя на карту.

— Кирилл пойдет по технике — поставим своего. Валера — на фрукты, там у него брат торгует. А я — к самому Поясу, разговор по душам. Без рук. Сначала.

Атаман усмехнулся, щелкнул зажигалкой, поджег сигару. Дым закрутился в воздухе, как удав.

— Вот за это я тебя и ценю. Слово — крепче пули.

— Но если надо будет — пуля не подведет.

Он опустил взгляд, одобрительно кивнул и добавил тихо:

— Только аккуратно. У тебя теперь свои есть. За спиной не только пацаны с арматурой, а пацан с глазами. Маленький. Лешка.

Я прищурился.

— Ты все знаешь, как всегда.

— Не все. Но если ты сейчас вписываешься — это не потому что мы с тобой одно мясо. А потому что ты не хочешь, чтоб твой сын жил в городе, где такие, как Пояс, правят.

Он смотрел как человек, который в гробу видел твой выбор, но уважает, что ты делаешь его сам.

Я поднялся.

— Я вписываюсь. Но только до тех пор, пока не начнется бардак. Я кровь ни за кем вытирать не собираюсь. Если кто лоханулся — пусть сам и ложится.

Атаман кивнул.

— У нас с тобой давно все по-честному. И теперь тоже. Не подведи.

Катя

Сад был не просто лучше — он был другой жизнью. Новый, светлый, с ремонтом, как из другой реальности. Просторные группы, яркие игрушки, не пахло хлоркой и безысходностью, как в старом садике. Здесь он сразу оживился, загорелся, как будто только тут впервые почувствовал, что он — просто ребенок. Он побежал к полке с конструкторами, сразу влился к детям, а воспитательница, молодая и чересчур приветливая, переглянулась со второй и сказала, что «такие быстро приживаются». Я улыбнулась, машинально, как всегда, когда нужно спрятать и тревогу, и злость, и то, как у меня внутри все дергается от бессилия. Я подписала документы, оставила номер и вышла, будто сбросила с плеч рюкзак из кирпича.