Он пошел вперед, молча, шаги глухо отдавались в тишине. Я смотрела, как его спина исчезает за поворотом коридора, как он несет Лешу в какую-то комнату, не спрашивая меня, не оборачиваясь, будто у него есть на это право. И не знаю, чего в груди было больше — боли, страха или бешеной, тошнотворной ревности. Не к тому, что он у меня отнимает сына. А к тому, что он делает это так, как будто все время знал, как нужно.

Я не знала куда себя деть, никуда не вписывалась, ни в этот коридор, ни в эту тишину, в которой звенела каждая мысль, каждый вдох, врезаясь мне в грудь, как удар локтем в солнечное сплетение. Я чувствовала себя как подросток, которого притащили на посиделки к каким-то чужим родителям — стою, туплю, руки не знаю куда деть, ноги ватные, а внутри сплошной ком жжения. Тонкий белый свитер душил, казалось, он затянут петлей на горле. Пальто — тяжелое, как бронежилет, — давило на плечи, как укор. Я сдернула его с себя и, почти на цыпочках, осторожно открыла шкаф, повесила аккуратно, чтобы не шумело, чтобы не тревожить эту странную, давящую обстановку, будто воздух здесь пропитан порохом и чужой властью. Разулась, поставила сапоги ровно и пошла в коридор, туда, где исчез мой сын и… и его отец. Но не успела сделать и пары шагов, как налетела грудью на стену — нет, на него. Он стоял за углом, как будто ждал, как будто знал, что я пойду, как будто это его игра. Я ахнула и инстинктивно отшатнулась, но было поздно — уже врезалась в эту каменную грудь, пахнущую сигаретами и кожей.

— Прямо по коридору, центральная комната. Ваша спальня с сыном, — сказал он, подчеркивая слово сын с таким нажимом, будто ставил печать. Будто в этом весь смысл. Будто это — территория. Я подняла глаза, не крикнула, не оттолкнула, только выдохнула коротко:

— Зачем тебе это? — Голос хриплый, прижатый к горлу, как будто я выдыхала угольную пыль. Сложила руки на груди, инстинктивно, защитно. — Что если… — Я сделала паузу, жесткую, нарочитую, холодную. — Что если окажется, что это не твой ребенок? — Взяла его на слабо. Да. Проверяю. Сама не знаю зачем, но рот сам говорит, глаза ищут в его лице ответ. Он чуть сузил глаза, уголок губ — вверх, но не улыбка, нет. Ехидство. Брезгливое, острое, как ржавый нож.

— Ждешь, что я скажу, что выгоню вас? Дам пинок под зад? — спросил он глухо, и голос его резанул по позвоночнику, будто лезвие прошлось по нервам. От одного этого тембра по коже побежали мурашки, и я ненавидела себя за это.

— Я просто пытаюсь понять, зачем тебе все это. — Вскинулась, но уже слабее. Он медленно наклонился ближе, как хищник, у которого нет спешки, у которого уже лапа на горле.

— Тебя удовлетворит один и тот же ответ, на один и тот же вопрос? — его глаза сверкнули холодом. Я ничего не ответила. Прикусила язык, сдержалась, не захотела снова в эту воронку. Не знаю, как с ним говорить. Он всегда два шага впереди. Надо менять тему. Надо отступить.

— У вас есть поблизости детский сад? — бросила резко. Пусть это будет нейтрально. Пусть будет практично. Он прошел мимо меня к входной двери, медленно снял черное пальто, под которым была черная же водолазка, натянутая на спину и плечи так, что я невольно уставилась на то, как он стал… другим. Крепче. Массивнее. Гораздо взрослее. Эта ткань ложилась по телу, как напоминание, что время прошло, и я уже не знаю, кто он теперь.

— В десяти минутах отсюда, — ответил он спокойно, будто мы обсуждаем прогноз погоды.

— Удобно… — выдохнула я еле слышно, но он услышал. Повернулся. Снова этот взгляд, сквозь кожу, сквозь сердце, сквозь страх. Я не доверяю ему. Я злюсь. Я благодарна. Я злюсь еще больше за эту благодарность. Не хочу сидеть у него на шее. Не хочу быть его должницей.

— Это временно, — сказала я, ровно, четко, с нажимом. — Я устроюсь на работу. Накоплю. Рассчитаюсь. Мы с сыном съедем.

Он сжал челюсти, еле заметно. Но я смотрела на него слишком пристально, слишком внимательно, чтобы не увидеть этого. Он сделал шаг, ухмыльнулся, будто это игра, и он уже знает ее исход.

— Рассчитаешься со мной не деньгами, Кать, — сказал он тихо, но так, будто в этих словах лед и огонь. Я замерла. Сердце дернулось и стукнуло в ребра. Что это значит? Сделала шаг назад, и еще один, пока не уперлась бедрами в край стола. Он не остановился. Его руки легли по бокам от меня, опершись в стол, и я откинулась, тяжело дыша, в груди стучало, глаза его — близко, слишком близко.

— Мне не нужны твои деньги, — процедил он. — Будешь домохозяйкой. Оберегаешь очаг, как в старину, — в голосе сарказм, в глазах — камень. Я едва не вскрикнула от ярости, от унижения, от того, как он наслаждается этой властью. — Все домашние дела на тебе. Я и буду платить тебе за это. Зарплату. Как на работе. Будешь плохо справляться — штраф, хорошо — повышение зарплаты.

Он выпрямился, развернулся и ушел в сторону коридора. Исчез. Исчез из поля зрения, но не из головы. Я осталась одна. Стояла, дышала, как после бега. И не от страха, нет. От злости. От омерзения. От его насмешки, от его фразы, как он легко, играючи, подчинил. Потому что он хозяин дома. Потому что может.