Вот она, еще одна причина ненавидеть тебя, Леша.

Леха

Когда проснулся — еще только серело, небо над городом было таким же блеклым и вымотанным, как я сам. Холодная вода в раковине хлестала по щекам, как пощечины от прошлого, ни одна не оживляла, только разозлить могла. Накинул рубашку, брюки — и шагнул в коридор, собираясь выйти, но… не смог. Не удержался, как последний идиот. Мимо прошел, будто случайно, мимо той комнаты, что теперь их — ее и моего сына. Да, блядь, сына. Хоть она и тявкает, что нет. Дверь была приоткрыта, совсем чуть, будто специально — как петля, в которую головой полез. Заглянул, хотел просто убедиться, что все в порядке, но залип. Как дурак.

Катя лежала спиной ко мне, Леша прижался к ней, как звереныш к матери. На одной кровати, несмотря на то, что детская стояла рядом — аккуратная, с постельным бельем, с бортиками. Но нет — он к ней. А она… черт возьми. Белая футболка, длинная, свободная, до середины бедра, и все, на что мне хватило силы — не дать себе представить, что под ней. А мозг уже дорисовал. Шорты ли, или… черта с два, даже если бабкины трико — неважно. Я стоял, смотрел, как она дышит — тихо, ровно, как будто ей здесь спокойно. И как бы мне ни хотелось оторвать взгляд, я не мог. Потому что впервые за много лет она снова в моей жизни. Живая. Не в памяти, не в ночных галюнах за решеткой, не в песне по радио, а здесь. В моей квартире. В моем пространстве. Рядом.

Я тихо отошел, как тень. Подошел к двери, уже собирался выйти на улицу, пройтись, подышать, не взорваться. Но в голове все равно крутилось одно и то же. Возможно, когда-то у меня и были мечты. Семья. Жена. Дети. Катя. Моя. Без истерик, без побега, без предательства. Чтобы утром она шептала мое имя, а не вырывала сердце ложью. Но жизнь — не сказка, это даже не фильм из проката на Кузнецком. Жизнь — подвал, грязь под ногтями, и тишина в глазах, когда больше не веришь никому.

Она не написала. Ни строчки. Ни "привет", ни "жив ли". Я мотал срок, а она будто умерла. Нет, хуже — она жила, как ни в чем не бывало, растила сына, улыбалась, работала. Я думал о ней каждый день. И если бы она не врала мне сейчас — может, я бы даже простил. Может. Но, видит бог, если она правда собиралась всю жизнь молчать о нем… если бы я не появился случайно… да никто бы и не узнал, что у пацана есть отец, ну… кроме еще одного предателя — Шурки, который тоже, явно не собирался мне ничего рассказывать.

Но она… это жжет, сжирает изнутри. Я не хочу ее трогать. И убить ее хочу. Одновременно.

Она хочет работать? Отлично. Я устрою ей работу, о которой она даже не мечтала.

Машина неслась по просыпающемуся городу, улицы были серыми, как похмелье, фонари гасли лениво, будто выдыхая последнюю смену. Я сидел за рулем, щелкал пальцами по кожаному ободу и думал, на кой хрен вообще всерьез полез в это дерьмо. Справа Валера развалился, жрал бутерброд как будто не в «Волге» сидит, а дома на кухне. Сзади Кирюха ерзал, вечно у него жопа не в покое. Летели мы к Атаману — надо было закрыть один вонючий вопрос, но у меня башка была не в сделке, а в той комнате, где Катя спала с пацаном. Моим пацаном. Да, мать его , моим. Но кому я это скажу? Себе, ей, этим двум клоунам? Им бы только сальные шуточки отпускать.

— Ты, кстати, теперь че, баб домой сразу с детьми водишь? — загоготал Кирилл, откусив бутер, как добрый — с хрустом. — У тебя там игровая, пока ты их на диване трахаешь, а?

Я не сразу ответил. Секунду в голове повисла глухота, потом я медленно повернул голову и глянул в зеркало. Глаза в его глаза.

— Это мой сын. И его мать.

Машина как будто в холодильник заехала. Все замолчали. Валера вытянулся, а Кирюха будто язык проглотил.

— Твой… сын?.. — пробормотал Валера. — Ты щас серьезно, Лех? Это ты про ту бабу?

— Нет, блядь, про привидение. Конечно про ту. — Я сжал руль, как горло уроду. — А что? Я по-твоему, похож на типичного батю? С памперсом в одной руке, с бутылочкой в другой? Я че, с зоны на УЗИ отпрашивался? Или в «Крестах» писал заявление, чтоб за коляской сходить?

— Сука… — выдохнул Кирилл. — Так это не просто шалава какая-то? Ты типа любил ее?

Я молча затормозил — резко, чтобы ремень ему в печень врезался. Он охнул, отшатнулся назад.

— Понял, понял, не шалава, все, молчу.

— Сколько пацану? — спросил Валера. — Как зовут?

Я прикурил, выдохнул дым в лобовое.

— Четыре. Имя — Леша.