— Мы надеемся на тебя, брат, — глухо сказал Серый, похлопал по плечу. Как по гробу. И в этот момент я понял, что именно сейчас я ненавижу Леху сильнее, чем когда-либо. Не за побег, не за трусость, не за то, что подставил. А за то, что заставляет меня врать тем, кто еще остался. За то, что я должен держать перед ними лицо, прикрывать его тень, таскать чужой крест, хотя он мог, хотя бы сегодня, хотя бы на гребаную могилу друга явиться. Мог бы выйти из своей мышиной норы, глянуть в глаза, поговорить, или, хер с ним, набить мне морду за погоны, за форму, за прошлое. Но нет. Эта крыса затаилась. Ждет. Жрет тишину, как падальщик. И да, в голову прокралась мысль — может, его уже нет. Может, грохнули. Может, сам себя закопал. Но скорее — кто-то, кто его тогда вытащил, кто помог ему вывернуться, теперь держит его на коротком поводке.

А мы тут. Мокнем. Молчим. Несем за всех.

А могло ведь… могло ведь все быть иначе.

— Поехали на дело как белые люди, а не как чучела в пыли.

— Ща дед вернется, сердце дрогнет, — ржет Рыжий, — и поминай как звали.

— Я ему потом цветы занесу, — бурчит Леха, — и кассету.

— Поехали, суки, — хрипит Костян.

Двор завыл шинами. Один пацан с мороженым чуть не упал. Где-то бабка замахала авоськой. Но нам плевать. Мы — на миссии. Мы — как Спецназ на «жиге».

В зеркале — пузатый дед бежит, машет руками, трясется, как студень.

— Вернись, мразь! — орет.

— Ща, держи тапки! — Рыжий высовывается, кидает ему два факера, — Успокойся, дядя, купи себе велик.

— Ща покажем тебе, как по Зареченски кататься, — выдыхает Леха, утирая слезы от смеха.

— Эй, Шур, — хлопает по бардачку. — Давай музыку. Не молча ж умирать.

Я сунул руку в прорезиненный карман, достает кассету. Чернила стерлись, но мы знаем, что там.

— Оооо, блядь, щас будет красиво, — шепчет Рыжий.

И начинается. Старый, прокуренный голос — как голос улицы.

— На беелом беееелом покрывааале января… — ору, крутя руль, как будто родился за рулем.

— Любимой девушки я имя написал… — подхватывает Гром, в голос, в ритм, будто душу наружу выворачивает.

— Не прогоняй меня мороз, хочу побыть немного яяя… — Рыжий поет так, что слезы на глазах, но не от эмоций — от дыма.

— На белом белом покрывале январяя… — Костян срывается, как будто в нем Васюта лично поселился.

— Ладно, пацаны, я скоро в ледышку превращусь, — буркнул Костян, кутаясь в пальто, как бабка в платок, и хлопнул меня по плечу, грубо, но по-своему по-братски.

— Та я уже тоже пойду… ты с нами, Шур? — Серый смотрел в бок, избегая взгляда.

Все мы тут молчаливые стали, как будто слова где-то в горле сдохли.

— Я еще задержусь. Минут на десять, — выдал я глухо, не глядя на них.

— Встретимся вечером у тебя. Помянем, — сказал Костян, и я кивнул.

Без слов. Слова тут только мешают.

Они ушли. Шаги все тише, потом растворились в дождливой вязкости воздуха. Остался я. Один на этом погосте, где земля помнит больше, чем любой из нас. Подошел ближе к могиле, присел на корточки, рука сама скользнула по граниту, по сырой фотографии Рыжего, где он улыбается, черт возьми, так по-настоящему, как будто смерть — это просто плохой анекдот. Лицо его было знакомое до боли, до отвращения к себе, до рева, которого не выпустишь, потому что взрослые мужики не ревут — у них все внутри гниет молча.

— Навсегда восемнадцать, брат… — выдохнул я одними губами, почти шепотом, потому что иначе бы надорвался. Потому что остаться на этой чертовой земле и знать, что ты жив, а он — нет, это, блядь, не подарок, а кара.

Глаза упали на вытянутую, полупрозрачную пластиковую емкость для свечки. Та самая, что мы в прошлый раз поставили. Вроде пустая, но не совсем. Я потянулся, открыл крышку — внутри ни свечи, ни огонька, пусто, гулко, как будто даже свет туда больше не заглядывает. Хотел уже закрыть, но пальцы замерли. Что-то не так. Там, на самом дне… не показалось. Я потянулся, сердце в тот же миг сорвалось вниз, в пятки, в грязь, туда, где оно и должно валяться. Вынул. Две сожженные спички. Переложенные крестом.

Я смотрел на них, как на осколок старого кошмара.

— Все, что я знаю… — начал он, и я напрягся, — …этот ублюдок следы оставляет.

— Какие?

— Сожженные спички. Две. В форме креста. Как будто крестится, мразь. Или предупреждает.