— Прекрасно понимаешь. Слушай, я не из тех, кто палкой по зубам. Я разговаривать умею. Ты мне нравишься. Ты не дурак, не ворюга, не крыса. С головой. Поэтому скажу по-человечески — держись от нее подальше. У меня на нее свои планы.

— Планы? — Я фыркнул. — А она в курсе?

Он замирает. Щелкает пеплом в пепельницу с гербом МВД. Потом подходит ближе, кладет ладони на стол.

— У нас с ней разговор впереди. — Сказал жестко, даже не глядя. — Но ты — не часть этого уравнения. Она — не для тебя, Зорин. Не по рангу. Не по кругу. Не по раскладу.

— Или уволите меня?

Он усмехается.

— Уволю, если придется. А если будешь упрям — сделаю так, что ты сам побежишь заявление писать. Думаешь, ты первый такой? Я таких, как ты, пачками переворачивал. Ты мне — пока нравишься. Потому и говорю. Один раз.

— А если я не отойду?

— Тогда у тебя не будет будущего, о котором я говорил. И форма тебе больше не поможет. Ни она, ни значок, ни связи. Понял?

— Я вас услышал. — Отвечаю, медленно вставая. Все кипит внутри, как кипятильник в ведре. Руки чешутся.

— Вот и хорошо. Можешь возвращаться к работе.

Я направляюсь к двери, уже кладу ладонь на ручку.

— И, Зорин…

Останавливаюсь.

— Это было первое и последнее предупреждение. Второго не будет.

Я ничего не говорю. Просто ухожу, дверь за мной захлопывается глухо, будто крышка гроба. А внутри уже не просто злость — внутри все рвет. Горит. Пульс будто стучит в ушах с грохотом барабанов. Сердце бьется так, что я боюсь — выскочит наружу. Алина. Перед глазами она. В голове она. Голос. Шаги. Как поправляет волосы. Как хмурится, когда злится. Как улыбается, когда забывается. Везде она, мать ее. А этот сукин сын хочет распоряжаться ею, как мебелью в доме. Хочет вот так, по-военному, без чувств, по расписанию.

Алина

День города — этот праздник, который пытается выглядеть как радость, но сшит из лоскутков нищеты, самопала и фальши. Мы с Дашкой выбрались в Парк Горького, потому что деваться некуда, и сидеть дома под грохот телевизора, где снова очередной министр что-то обещает, — хуже. Воздух как будто другой — не чище, но гуще. В нем витает жареная кукуруза, спиртное из пластиковых стаканов, дешевый дезик от местных бабенок и что-то еще… будто тревога, приклеенная к асфальту. Народ идет как по команде: с детьми, с авоськами, кто-то с радиолой на плече, оттуда орет «Иванушки» или Круг, у кого как душа болит. Продавцы стоят вдоль аллеи, как бойцы на растяжке — палатки с теплым пивом, рыбой в газетах и флажками, которые давно никто не берет. Сцена корявая, из фанеры, на ней мужик в пиджаке с усами изображает ведущего. Орет в микрофон, захлебывается радостью, а сам оглядывается, не пришли ли "братки" выбить бабки за место. Дашка идет рядом, каблуками цокает по плитке, вся вылизанная — джинсовая юбка, кофта с пайетками, помада алая, как кровь с кулака. В зубах сигарета "Опал", держит ее гордо, будто орден.

— Алина, ну епт, че у тебя на лице, как будто на похороны идем? — бухнула она, глядя на меня косо. — День города, расслабься ты хоть раз. — Не люблю я людей, — буркнула я, глядя на толпу. — А, ну тогда понятно. Шурка опять мозги вынес, да? Или батя?

Я усмехнулась. Шурка… Его даже в этой толпе чувствую, будто где-то рядом, как электричество по коже. Батя… Батя, наверное, сейчас в мэрии, жмет руку жирному мэру, фыркает в камеру, как будто его страна снова жива. Только не наша с ним. У него — государство. У меня — пустота в груди.

Мы присели на лавку, где спинка отваливается, а сиденье покрашено в цвет, который давно стерся. Дети орут у фонтана, у кого-то уже кровь из колена — упал, не заметил. В руках у меня стакан с лимонадом, но пить не хочется, во рту — пыль. — Скажи мне только честно, — сказала Дашка, глядя исподлобья. — Ты че, реально влюбилась? — Да не знаю я. Он… — я сглотнула, — он как будто другой. Не отсюда. Не от нас. Он не как эти пацаны на "девятках", не как папкины помощники, не как менты, которых мы знали. Он… он видит меня. Всю. Даже то, что я сама от себя прячу. — Ну, так радуйся. Сейчас бы девки за такое удавились. А ты сидишь тут, как на допросе. — Потому что страшно. — Слова вырвались сами. — Потому что если он правда такой — значит, он может уйти. А если нет — значит, он может предать. А я не знаю, что хуже.