Она молчала. Потом бросила сигарету под ноги и раздавила с таким видом, будто вот так бы и сердце кому-нибудь. — А батя твой узнает — сожрет его. Ты это понимаешь? — Угу. — И тебя сожрет. — Угу. В этот момент где-то далеко рванула первая петарда. Народ заорал, хлопали в ладоши, кто-то даже запел. Над парком взвилось что-то разноцветное, искры сыпались на крыши и плечи, а мне было все равно. Потому что я знала — праздник сегодня для них. А для меня все только начинается.

— Все, не кисни, — рявкнула Дашка, как будто по роже мне дала, и потянула за руку, — пойдем дротики в шарики кидать, может, выиграем маленького медведя. Для твоего мрачного алтаря.

Я ухмыльнулась, закатила глаза так, будто могла ими сразу в затылок заглянуть, и поплелась за ней по аллее, усеянной шелухой от семечек и обрывками чьих-то праздников. Воняет сахарной ватой, тухлой рыбой и бензином. Справа мужик в майке с пятнами как с фронта возвращенный, пытается толкнуть народу лотерею с гарантированным обломом, слева — алкаш с гармошкой орет "Сектор газа", путает слова, но уверенно. А между этим — мы. Две дурочки, которые, видимо, решили сделать вид, что живут. Подходим к ларьку, где все уже облезло, а тетка с красными ногтями и голосом, как у сломанной сирены, предлагает нам выиграть медвежонка. На стене висят плюшевые уродцы — косые, грязные, как будто их уже выгуливали по помойке.

— Вот этот белый, с глазом как у Шарикова, — говорю я, — мой фаворит. Чисто символ надежды. — А я возьму вон того. — Дашка тычет пальцем в мишку с бантом, который, судя по всему, уже пережил чью-то смерть. — Он, кажется, тоже изнутри орет. Наш.

Берем по три дротика. В руке они как зубы у собаки — ржавые, тупые, но, может, еще кусаются. Дашка швыряет первый — мимо. Второй — рикошетит. Третий — в центр.

— Видала? — орет она, довольная как будто на зоне выиграла суд. — Я, может, и не в институт поступила, зато мишек метко валю.

— Один из трех — это даже не ЕГЭ, детка, — фыркаю я, крутя дротик между пальцами, — это как с мужиками: из трех двое мудаки, один — потенциальный убийца.

Швыряю свой — и тоже попадаю. В какой-то кривой желтый шарик, который даже не лопается, а просто сдувается, как вся моя вера в светлое будущее. Мы смеемся, хрипло, с надрывом, как будто у нас по литру самогонки в легких.

— Ну че, какой приз-то берем? — спрашивает тетка с ногтями, лениво чешущая затылок.

— Нам бы совесть, но она у вас, похоже, не в ассортименте, — выдала Дашка.

— Тогда давайте вот этого. — Я кивнула на косого медвежонка, и он оказался в моих руках, как символ всего, что у меня есть: кривой, потертый, но мой.

— Назови его как-нибудь поэтично, — подначивает Дашка.

— Шурик, — отвечаю я, и мы обе снова смеемся, уже громче, будто в этот момент нас не может достать ни один приказ, ни один пистолет, ни даже мой отец с его танковым лицом. В этот момент мы просто девчонки. С дротиками. С кривыми мишками. С иллюзией, что нам можно быть живыми.

Парк к этому часу будто перевернули. День отступил, оставив после себя липкий след в небе, фонари щелкнули один за другим, как будто кто-то по нервам щелкает, и Парк Горького зажил своей вечерней, пьяной жизнью. Все светилось: гирлянды, палатки, даже мусорники казались праздничными, если не всматриваться. А в центре всей этой цирковой вакханалии — колесо обозрения. Огромное, ржавое, но в огнях, как новогодняя елка на ритуале жертвоприношения. И Дашка, разумеется, выволокла меня туда, сияя, как будто ей только что обещали миллион долларов и свидание с Жигуновым.

— Ну пошли уже, — тянула она, как черт в ад. — Ну глянь, как оно светится! Прям как гирлянда на кладбище. У нас один раз в жизни будет такой вечер!

— Я высоты боюсь, — мрачно выдавила я, цепляясь взглядом за землю. — Не то чтобы визжу, но если рванет — я первая сердце выплюну.

— Это безопасно, — заулыбалась она, как Геббельс с микрофоном. — Там же вон, смотри, в каждом сидят парочки. Все живы. Даже вон тот пузатый — и то не сдох.

Я ворчала, сопротивлялась, упиралась, но, конечно, поддалась. Мы встали в очередь — длинную, как список наших с ней грехов. Я молчала, Дашка что-то трещала про кого-то из однокурсников, кто ей "сердце сломал", я слушала вполуха, глядя на тени вокруг, на кабинки, что медленно ползли по кругу, как капсулы в капкане. Очередь ползла, воздух стал прохладным, по коже пошли мурашки — не от страха, от чего-то другого. — Если мы рухнем, и я выживу — я тебя убью, — буркнула я, когда подошла наша очередь. Мужик с козлиной бородкой взял у меня билет, кивнул, как будто в ад запускал. Я даже не обернулась на Дашку — пошла, будто приговор подписала. Зашла в кабину — или как она там называется — тесная, скрипучая, пахнущая железом и старостью. Села. Дверца захлопнулась с глухим клацаньем.

И тут — смешок. Не Дашкин. Совсем не Дашкин. Знаешь, когда кровь сразу в пятки падает? Вот так. Я резко обернулась, будто за спиной кто-то дышит огнем. И он там. Саша. Зорин. Стоит, улыбается, как будто все идет по его плану.