В этот момент вагончик дернулся, металлический скрежет пронесся вдоль конструкции, и дверь открылась с тем самым щелчком, который звучал, как приговор. Я дернулась, выскочила, не глядя, не дыша, будто в спину кто-то целится. — Алина… Он сказал это так, будто тонул. Не звал — умолял. Но я уже шагала по деревянному настилу, спотыкаясь, с глазами, в которых плескался весь этот чертов город, со светом, со смертью, с запахом паленого фейерверка и чужих прикосновений. Сердце сжалось, болезненно, как будто его перетянули проволокой. Я не обернулась. Не потому что не хотела. А потому что, если бы обернулась — не ушла бы. А так… так будет правильно.

Шурка

Дождь лил так, будто небо сегодня пьяное, злое и плевать хотело на все живое. Он не капал — он хлестал, полосами, косо, по щекам, по воротнику, по душе. Грязь под ногами засасывала ботинки, земля хлюпала, как будто с радостью хотела вернуть себе еще кого-нибудь. Мы шли молча — я, Серый и Костян, каждый закуклился в себе, в своих мыслях, в своих чертовых воспоминаниях. Кладбище встретило нас гулкой тишиной, даже вороны, будто чуя, замолчали, сидели на черных ветках, как надзиратели. Камни, кресты, облезлые венки, ржавые таблички — все это смотрелось, как херовый музей разбитых судеб. Мокрые деревья склонились, будто кланялись мертвым. Погода не притворялась — она реально чувствовала нашу горечь, как будто тоже знала, что за день сегодня. Годовщина. Рыжего. Того самого сукиного сына, что орал громче всех, смеялся как псих, бил морды с азартом и жил с таким рвением, как будто знал, что мало осталось. Он был нам как брат, как плеть, как корень, и когда его не стало — внутри будто вырвали кость. Подошли. Могила — скромная, без изысков, без ангелов. Просто крест, чуть перекошенный, как будто даже смерть не смогла его выпрямить. Фотка в рамке, где он улыбается, как будто все еще угорает над нами. Серый первым сорвал с головы кепку, промокшую до нитки, и встал рядом.

— Сука… — выдохнул он и не добавил ничего. В этом одном слове — все.

— Он бы сказал, что мы скисли, — пробормотал Костян, отводя взгляд, — мол, че, тряпки, дождя испугались?..

— Он бы уже в грязи на жопе катался и ржал, — хмыкнул я.

— И обязательно кого-нибудь за ноги стащил бы в эту лужу, — добавил Серый.

Мы стояли под дождем, не двигаясь, как будто сам Рыжий вот-вот скажет из земли: «Че встали, уроды, наливай». Молчали. Каждый прокручивал в голове тот день. Когда все пошло не так. Когда кто-то не приехал вовремя, кто-то не предупредил, а кто-то просто сдрейфил.

— Знаешь, Шур, — сказал Костян, не поднимая взгляда, — я до сих пор себя виню. Что не заметил, не успел выбить тот нож.

— Он бы тебе сказал — не ной. — Я посмотрел на могилу, как на врага. — Ты ж его знал. Если кто-то начинал ныть — он первым в челюсть давал.

— Я б все отдал, чтоб поменяться, — хрипло бросил Серый. — Вот реально. Все, мать его, отдал бы.

Я сжал зубы. От боли. От бессилия. От того, что ничего уже не поменять.

— Он с нами. До сих пор, — сказал я глухо.

— Слышишь, Рыжий… — Костян опустился на корточки, тронул землю пальцами, — не переживай, брат. Мы тебя не забудем. И никто не забудет. Клянусь.

Мы стояли под дождем, пока он бил нам по плечам, как чужая пощечина. И в этой сырости, в этой тишине, в этой пропитанной смертью земле было больше верности, чем в любом тосте, в любом «помним» на кухне.

— Жаль, Леха не смог прийти. Он, наверняка, каждый год места себе не может найти, потому что на могилу нельзя сходить, — сказал Серый, глядя в землю, как будто в ней можно было найти хоть каплю оправдания. Я молча сжал челюсть, так что скулы хрустнули. Леха. Его имя врезалось в уши, как скальпель, и я почти почувствовал, как оно разрезает изнутри все, что я старался зарыть. Они и не знают. Не догадываются даже, что этот самый Леха, за которого мы тут все, блядь, переживаем, уже давно на свободе. Дышит, жрет, где-то сидит под теплом и чужой защитой, прячет свою холеную жопу, пока мы вот тут, по колено в грязи, под дождем, вспоминаем брата, которого уже не вернешь.

— Кажется, он мог любить больше, чем мы все вместе взятые, — пробормотал Костян, кутаясь в капюшон. — У него доброе сердце.

Доброе. Сердце.

— Как обстоят, кстати, дела? Ну, с документами… — добавил Костян и глянул на меня с ожиданием.

Я покосился в его сторону, сглотнул глухо, прочистил горло, как будто мог этим вытолкнуть всю ложь наружу.

— Почти… почти все собрал.

Я говорил это, и внутри все сворачивалось в тугой, гадкий клубок.