Он ушел, швырнул мне порванное платье и шваркнул дверью с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Я даже не вздрогнула. Так и стояла посреди этой проклятой комнаты, прижимая к себе обрывки ткани и смотрела на отражение в зеркале. Рана на щеке затянулась. Даже царапины не осталось. А на сердце стало одним шрамом больше. Когда — то мне казалось, что для шрамов там уже не осталось места, но как для любви, так и для боли, оно безразмерно. Это нам кажется, что сердце может разорваться…а, точнее, нам бы так хотелось, но оно бьется. Разбивается на осколки и не умирает. Истекает кровью, покрывается льдом, трескается от засухи и все равно бьется. Я машинально натянула на себя разодранное платье, продолжая смотреть в зеркало. Рваные края расходились на груди и животе, обнажая тонкий шрам. Я провела по нему пальцами. Шрамы на теле не болят. Они заживают, оставляя только следы и воспоминания. Посмотрела на свои руки, повернув их запястьями вверх. На прозрачной коже уродливые узловатые белые полосы. Когда — то их закрывали перчатки, браслеты, часы. Потом я все продала…остались только перчатки. Сейчас не было и их. Мне казалось, что сегодня он обнажил не мое тело, он оголил мою душу и выставил себе на потеху. Возможно, наслаждаясь уже причиненной когда — то болью…смакуя ее и предвкушая новую.

18***г.

Он вернется… обязательно вернется. Иначе и быть не может. Он заберет меня отсюда. Рино. Мой Рино. Я повторяла эти слова каждый день с тех пор, как его увезли. С того дня, как все изменилось в нашем доме, и отец готовился к отъезду из усадьбы. Клинику закрыли, заколотили досками окна. Двери в подвалы замуровали. Только тогда я начала понимать, что отец словно боится, словно скрывает следы преступления. Сейчас — то я уже точно знаю — да, скрывал и боялся. Он чудом избежал кары собратьев за те опыты, которые проводил в своих лабораториях и пытался спрятать более ужасающие тайны, чем те, которые всплыли наружу после того, что я сделала.

Да, это я была виновницей его краха, я написала письмо Королю Братства. Тогда он был для меня всего лишь покровителем отца, другом нашей семьи. Но что — то мне подсказывало, что Влад Воронов имеет огромное влияние на Альберта Эйбеля и поможет мне освободить Рино. К нам нагрянули несколько человек (тогда я еще считала их людьми) в черных плащах в сопровождении Воронова. Отец заикался и нервничал — Влад увел его в кабинет, а когда они оттуда вышли, папа был бледнее полотна. Рино и других пленников освободили в тот же день. Я не понимала, что чувствую. Да, у меня получилось, да, я это сделала, но внутри поднималась волна панического, эгоистичного ужаса, что больше никогда его не увижу. Когда пленных увозили, я забыла обо всем, о том, что нужно скрывать свои чувства, о том, что это постыдно, запретно, грязно — я бросилась Рино на шею и умоляла вернуться за мной. При отце, при этих странных людях в плащах, при бледной матери и прислуге, которые потом косились на меня и шептались за спиной. «Шлюшка Носферату» — так они называли меня между собой спустя время и после всего, что произошло потом. Тогда отец впервые надавал мне пощечин. Хлесткий, болезненных, он даже сплюнул в мою сторону и сказал, что скоро мы уедем из усадьбы и я выйду замуж за Армана. Тогда я не восприняла эту угрозу всерьез.

Рино пообещал забрать меня, и я верила. Той самой верой, на которую способны семнадцатилетние влюбленные по уши идиотки. Юные максималистки, готовые принимать желаемое за действительное. Конечно, это был последний раз, когда я видела МОЕГО Рино. Потом, спустя годы, я снова его увижу, но он уже никогда не будет моим.

Шли дни, недели, месяцы, а я ждала. Деревья сбросили листву, покрывались инеем, снова распустились почки на ветках и зацвел мой любимый сад.

А я каждый день смотрела в окно, а вечером спускалась в подвал, к замурованным дверям и, прислонившись к ним воспаленным лбом, шептала его имя или царапала шпилькой на стене. «Твоя Девочка…Мой Рино», вспоминая, как мы воровали каждую секунду. Как не могли надышаться друг другом, как разговаривали взглядами или прикосновением пальцев, как кричали и звали друг друга, молча, сквозь бетонные стены. Мы занимались любовью где угодно, где только могли урвать это кусок запретной радости. В лаборатории, иногда в сарае, когда его в очередной раз наказывали за провинность, и я с ужасом понимала, что он это делает для того, чтобы мы могли побыть наедине хоть ненадолго. Жестко, быстро, грубо и все равно так нежно…до боли в груди, когда от счастья по щекам текут слезы, а каждое прикосновение обжигает душу, а не тело. Я вслушивалась ночью в звуки, доносившиеся снизу, лязг цепи мог означать так много: «я люблю тебя», или «я скучаю», или «я хочу тебя»… Да, у нас были свои знаки…и босые ноги по холодным ступеням, и алчные поцелуи через прутья решетки, жадные, голодные ласки, искусанные до крови губы и счастье в глазах. Нам не нужно было говорить… я читала вслух, сидя на полу, у самой клетки, и закатывала глаза от наслаждения, когда наглые пальцы Рино в этот момент дерзко ласкали меня под подолом платья.

— Читай, девочка, читай. Не останавливайся! — хриплый шепот… и я читала…сдерживая стоны и крики, чтобы потом замолчать, закусив запястье руки, содрогаясь от экстаза, глядя затуманенным, пьяным взглядом, как он облизывает влажные пальцы и сам закатывает глаза, стиснув челюсти, издавая яростное голодное рычание. А потом мои дрожащие руки на его плоти под очередную главу или стих, которые я к тому времени выучила наизусть. Сжатые на решетке пальцы, его задыхающийся рот, искаженное от страсти, бледное лицо и капли пота над верхней губой. Их хочется слизать кончиком языка, но я не могу — я читаю и ласкаю дерзко, управляемая и ведомая его собственной рукой, пока он тоже не содрогается, стиснув челюсти, оскалившись от наслаждения, запрокинув голову, отдает себя в мои ладони, чтобы потом смотреть, как я облизываю свои пальцы и дернуть решетку, улыбаясь мне и покачивая головой — «какая плохая МОЯ девочка».