Он рванул на мне корсаж и толкнул к зеркалу, развернув спиной к себе, содрал остатки платья, заставляя трястись на слабых ногах. Обнаженной кожи коснулась прохлада. Как же я презирала себя в этот момент, потому что какая — то часть меня реагировала совсем иначе. Какая — то часть меня помнила, как это — принадлежать ему и орать от наслаждения в его руках. И именно эту память я презирала. Забыть. Я мечтала и молилась о забвении каждый проклятый день своей бессмертной жизни.
— Мне все равно. Можешь трахать бесчувственную, безразличную куклу, Рино, — посмотрела на него через зеркало, — но я лучше бы сдохла, чем доставила тебе даже такое удовольствие.
18*** г
— Прошу…Рино… — То ли полу — стон, то ли полу — вздох, от которого сердце начинает колотиться ещё быстрее, от которого начинают дрожать руки. — Я не могу… — Всхлипнула, прижимаясь сильнее, раскачиваясь бёдрами на моей руке… насаживаясь на мои пальцы.
— Сейчас…прошу…любимый… — протяжный стон и громкий вскрик.
Крик оргазма, который я ловлю своими губами, лихорадочно лаская её тело, укладывая мою девочку на грязный пол, заваленный тряпками и хламом, сходя с ума, когда она судорожно сжимает мои пальцы, сокращаясь и извиваясь в моих объятиях. Звон моей цепи, которой я наглухо прикован к решетке под потолком, вакханалия кровавой бойни за стенами, вопли ошалелых зрителей, оглушительная музыка…а у меня своя — ее вздохи и стоны. И мы ничего не слышим, кроме бешеного биения сердец и адреналина страсти в крови.
Моя маленькая невинная девочка, от которой всегда сносило крышу похлеще, чем от любой опытной шлюхи.
От наслаждения закатываются глаза, тело бьется в экстазе, сокращаюсь вокруг умелых пальцев внутри моего тела, в его жадных объятиях, под этим восторженным взглядом, полным триумфа, пьяным от страсти. Я знаю, что он может дать мне больше и хочу его до ломоты в костях, до боли в каждой клеточке тела, даже несмотря на оргазм, от которого все еще дрожу, как в лихорадке.
Смотрю ему в глаза, задыхаясь от страсти и любви:
— Возьми меня….дай мне больше, Рино, пожалуйста. Сегодня…сейчас.
Сама нахожу его губы, впиваясь ногтями в затылок в первобытном, самом примитивном желании почувствовать на себе тяжесть его тела.
Зарычал ей в губы, уступая Викки, уступая собственному бешеному желанию и теряя последние остатки контроля. Понимая, что не могу думать ни о чём, кроме того, как овладеть ею, как сделать её наконец — то своей, заставив кричать от наслаждения, заклеймить раз и навсегда.
Оторвался от сладких губ, чтобы втянуть в рот твёрдую вершинку груди, прикусить её зубами, одновременно расстёгивая завязки штанов и раздвигая коленом её ноги.
— Моя? — спросил, ощущая, как перехватило горло, когда провёл головкой члена по влажным складкам её плоти.
От его рычания по коже пошли мурашки, отстранился от моих губ, вырывая из груди стон разочарования. Расставание на миллиметр отзывается во всем теле болезненным протестом и обрушивается ураган безумия, когда эти горячие губы обхватывают сосок, заставляя взвиться от возбуждения, прогнуться навстречу, всхлипывая, цепляясь за его волосы.
Чувствую, как он раздвинул мне ноги, как шуршит ткань штанов и как касается меня там внизу его плоть, щеки пылают, смотрю ему в глаза и умираю от любви, сумасшедшей страсти, от предвкушения вторжения.
— Твоя… — взгляд плывет от дикого ощущения счастья и наслаждения только от того, что это он со мной. Так близко… а я хочу еще ближе. Во мне. Навечно.
От этого признания сносит крышу напрочь. Резкий толчок — и Викки вцепилась в мои руки, на глазах — слёзы, она прикусила губу, сдерживаясь от крика.
А я застонал, почувствовав, какая она тесная, как плотно обхватила меня изнутри, лишая разума, заставляя желать одного — двигаться. Но я сдерживаюсь, понимая, какую боль это может ей принести, давая ей время привыкнуть. Так мучительно видеть слёзы на её глазах.
— Больше никогда, девочка, — припадаю к губам, нежно касаясь их, лаская языком, — никогда в жизни я не причиню тебе боль, Викки.
А потом… как самое дикое и невыносимое наслаждение — слушать её стоны, ощущать, как она царапает мне спину, словно оставляя трофеи, ловить губами вскрики. Двигаясь, двигаясь, двигаясь.
До умопомрачения, до той самой точки невозврата, которую переходят только раз и навсегда.
Я перешёл её, когда она изогнулась в моих руках, обхватив ногами бёдра и прокричав моё имя; когда я сам рассыпался на сотни осколков, растворившись в чистом, не сравнимом ни с чем иным, удовольствии. Я пересёк границу, и понял, что Викки стала моей. Навсегда. Именно с тех пор она стала принадлежать только мне.
От резкого проникновения глаза широко распахнулись, наполняясь слезами, и закусила губу до крови. Я не стану кричать. Сама просила. Да. Вот так. Во мне. Мой. Полностью. Как и я его. Разрывающая наполненность, когда вместе с болью меня переполняет сумасшедшая эйфория. Восторг принадлежать ему полностью.