— Что, мразь, считаешь себя слишком хорошей для того, чтобы переспать со мной? А когда — то, — усмехнулся, — ты сама умоляла трахнуть тебя. Невзирая на время и место. Или с тех пор, — схватил за волосы и оттянул голову вбок, — твоя цена возросла? Считаешь, что ублюдок Носферату не сможет заплатить её?

Идея пришла неожиданно.

— Тебе же легче изуродовать себя, Викки? — достал кинжал, висевший на поясе. — Чем лечь под меня? Так вот, девочка, — поморщился, понимая, что все еще называю ее девочкой, вложил кинжал в холодную руку и отошел назад, — я предоставлю тебе такую возможность. Изуродуй себя. Я хочу, чтобы ты порезала своё лицо. В противном случае, — пожал плечами, — я тебя отымею, куколка. И, поверь, на этот раз ты будешь кричать не от наслаждения.

Её зрачки расширились. Она медленно перевела взгляд на оружие в своей руке и сглотнула. Улыбнулся, предвкушая, зная заранее, какое решение примет эта упрямая женщина.

Опустил глаза, и едва не задохнулся, увидев на животе Виктории старый побелевший шрам. Пальцы начало покалывать от желания прикоснуться к нему, почувствовать его на ощупь. Твою мать, она, наверняка, получила его, будучи человеком. Но как? Когда? Сердце снова зашлось в ярости. Я узнаю, кто и когда сделал это с моей девочкой. И тогда ублюдку не жить.

Лицо горело от пощечин, я трогала языком разбитые изнутри щеки, окровавленные губы. Нет, мне не было больно, точнее, я не чувствовала ее, измученная голодом, его близостью. Измученная воспоминаниями. Это оказалось более жестокой пыткой, чем все, что произошло со мной до этого. Его холодный, равнодушный взгляд по моему обнаженному, покрытому мурашками телу, по старому шраму и кинжал в его пальцах. Мой взгляд зацепился за него как за якорь, как за спасение, как за мой ответный удар. Пусть ни одно мое слово не причинит столько боли, сколько он причинил мне, но его огорчит то, что я сделаю. Очень огорчит. Этого достаточно. Жалкая месть, но, все же, месть. Потому что зря сюда пришла. Я просто попалась в капкан, добровольно и напрасно. Сжала рукоятку ножа, тяжело дыша, глядя ему в глаза, вспоминая, как другое лезвие касалось моего тела, вырезая из меня жизнь, надежду, любовь, вырезая из меня все, что мне было дорого на живую. Что может сравниться с ТОЙ болью? Разве я живая? С того момента я просто дышу и двигаюсь по инерции.

Не сводя с него взгляда, полоснула себя по щеке, вспарывая кожу, кровь потекла по подбородку и шее, мне казалось, что она ледяная. Дышу все чаще и чаще. Каждый вздох как последний. Потому что может стать последним. Один взмах руки, только сильно, уверенно, и я оставлю его ни с чем. Только бы не промахнуться….

Девочка приняла именно то решение, на которое я и рассчитывал. Рассчитывал, и в то же время надеялся совершенно на иное.

Как будто не себя — меня полоснула, холодной сталью прошлась по краю души, оставив на ней неизгладимые шрамы. Вот так просто всё — таки признав, насколько я ей противен. Будь проклята эта её долбанная гордость. Гордость, приносящая столько боли, но, несмотря на это, до сих пор вызывающая совершенно ненужное чувство восхищения этой хрупкой женщиной.

Рука непроизвольно дёрнулась к собственной щеке, когда Викки вспорола себе лицо. Какого хрена? Почему она режет себя, а эту чёртову боль чувствую я?

От злости на свою слабость руки сжались в кулаки.

А ещё… Ещё я смотрел, как кровь заливает подбородок, стекая на шею, на грудь и плоский живот, и чувствовал нараставшее заново возбуждение. Да, я хотел её. Именно сейчас. Вот такую покорную и залитую собственной кровью, вашу мать!

Перевёл взгляд на её глаза, и увидел, как в них блеснуло мрачное торжество. Всего на миг, но мне хватило этого, чтобы понять, почему взметнулась вверх её рука. Подлетел к ней и выбил из рук кинжал, перехватывая запястье, не давая вырваться из моих рук.

Оскалился, когда она, уже не скрывая слёз, заплакала громко, истерично.

— Ты умрёшь тогда, когда я тебе позволю, Викки. Запомни это. Запомни. Когда я позволю, не на секунду раньше. И от МОЕЙ руки!