Тут ее отец в комнату зашел. Высокий, худощавый с легкой сединой на висках, одет так, как мой по праздникам никогда не одевался. Белая рубашка отутюжена, стрелки на темных штанах, пахнет сигарами и парфюмом. Он положил газету на стол и повернулся ко мне. Долго в глаза смотрел, потом на ссадину на виске и снова в глаза.

— Дочь мою защитил, значит, должен за стол с нами сесть. Это не обсуждается.

А я уже и не отказался. Но не потому, что его испугался. Я дня три нормально не ел. Девчонка меня в ванную завела, а мне страшно было руками стены и раковину тронуть — такое все чистое и сверкающее, не похожее на наше убожество ржавое. Как в другом мире оказался. Не думал, что кто-то так жить может, не видел иного, разве что по телевизору.

— Дай рану заклею, — акцент у нее легкий, а голос такой певучий. Мне хочется, чтоб она говорила и говорила. Не замолкала. На табурет меня кожаный усадила и сама склонилась ко мне. От нее сладостями пахнет. Экзотическими сладостями. Так вкусно, что у меня скулы свело и я принюхался, когда она мне на бровь пластырь клеила.

— Что?

— Пахнешь сладко, — сказал я, — как конфета.

На смуглых щеках появился легкий румянец.

— Не надо меня нюхать.

— Оно само, — буркнул я, поглядывая на нее снизу вверх. На воротничок сиреневой блузки и на тонкую шею. Девчонка казалась мне очень красивой. Какой-то невероятной, как с другой планеты.

— Дети, обедать.

После того, как я наелся до какого-то наркотического кайфа безумно вкусного плова с бараниной и уже собрался уходить, она вдруг схватила меня за руку у двери и тихо сказала:

— Спасибо.

Я фыркнул, чувствуя неловкость, а она сильнее руку мою сжала.

— Хочешь, мы можем дружить?

— Я не дружу с девчонками.

— А мы можем дружить по секрету, — так же тихо сказала она, и мне почему-то невероятно захотелось свой секрет. Вот такой маленький с черными волосами и карими бездонными глазами.

— Можем. Ты это… в школу одна не ходи. У тебя ж брат есть. Пусть провожает.

— Я не трусиха и сама могу. На — вот держи. Мама пахлаву передала. Это вкусно.

Вручила мне пакет, а я в глаза ей смотрю и оторваться не могу, сердце как-то сладко и непривычно защемило.

— Я сам тебя провожать буду.

— Тоже мне. Еще чего. Пусть не думают, что я боюсь.

— Правильно, — я ей подмигнул, — пусть сами боятся.

— Упрямый, да?

— Еще какой. Мамка говорит, что я как баран.

Она улыбнулась, а я от удивления несколько раз моргнул. Какая у нее красивая улыбка и зубы ровные белые, а губы красные. Ярким пятном на золотистой коже".

Я сидела на кровати и разглядывала царапины на руках, коленях, на шее и щеках. Проводила кончиками пальцев по ним, думая о том, сколько таких царапин под кожей, где их не видно. И даже не царапин — ран глубоких, со рваными краями. И каждая из них нанесена его безжалостной рукой. И все же какая пошлая ложь, что время лечит… что оно — лучший доктор, которого только можно представить. Топорная и наглая ложь. С течением времени меняются не наши внутренние раны, с течением времени меняемся мы сами, наша шкала ценностей, и они перестают причинять ту боль, которую приносили поначалу. Если только ты не решаешься вскрыть их и запустить пальцы в самую сердцевину, в самое средоточие твоей боли.

И сейчас я делала именно это. Закрывала глаза и быстрыми движениями пальцев ковырялась в собственной душе, кусая запястье, чтобы уравновесить боль внутреннюю с внешней. Зачем? Чтобы не думать над его словами, которые бросил мне перед уходом. Хотя все же нет… не над словами — над его реакцией. Искренней. Она показалась мне настолько искренней, что захотелось в тот же момент прижаться к нему, почувствовать ту дрожь, которая колотила его. Он мог лгать мне словами, взглядом, но эта дрожь… она выдавала его с головой, и даже если бы хотел действительно солгать, не смог бы.

И я все глубже проникаю пальцами-воспоминаниями в свои раны, корчась на постели и вспоминая похороны Артура, смерть отца… Вспоминая проклятия родственников и дни в больнице, проведенные по ту сторону стекла от сына.

Ведь это все из-за него… Все из-за него. Я же знаю это. Вот только почему перед моими глазами его, пылающие той же болью, которая в моей груди вместо сердца пульсирует. Пять лет… Я существую с ней пять лет, и никакая трансплантация не вернет мне то мое сердце, которое он забрал. Я ведь пыталась вырвать эту боль, выкорчевать ее из себя… и тщетно. Каждый раз вспыхивает новыми очагами, разрастаясь с бешеной скоростью.

"…Думал ты уедешь со мной. Думал ты не такая, как он и как отец твой".