Он вдруг схватил меня за шиворот и хотел вцепиться в горло, но я резко сунул пальцы в его рану на плече, разрывая плоть, и от боли Сафарян дернулся всем телом, выгибаясь.

— Когда ты сдохнешь, Артур, она со мной уедет. Траур ваш закончится, и она нанесет твоему козлу-папаше еще один удар по яйцам — сбежит с русским ублюдком. Как думаешь, твой отец себе пулю в лоб пустит или повесится, как и мой?

Сафарян дрожал от боли и от ярости, глядя на меня. Дааа, он уже жалел, что поехал один, жалел, что повелся на поводу у своей ненависти. Надо было псов с собой брать, Артурик, надо было думать головой. Своей тупой башкой, которая, как ты считал, гениальными идеями полна.

— Грант… найдет…

— Ты еще не понял, да? Срать я хотел на Гранта, на тебя. На всех вас. Я убивать пришел. Ты мне задачу облегчил. Следующим будет цербер твоей сестры — если сунется, я ему сердце голыми руками выдеру. Я убью каждого, кого ты любишь.

Провернул пальцы в ране еще раз, и Артур выгнулся, грязно ругаясь на своем языке.

— Я буду их мочить по одному. Каково это перед смертью думать об этом, а, Артур? Больно тебе, мразь? И мне было больно. Очень-очень больно, когда ты у меня самое дорогое одним выстрелом отнял.

Я направил ствол ему в лицо.

— Твой гроб не откроют, Сафарян. Тебя в закрытом хоронить будут. И мать с сестрой на тебя посмотреть не смогут, потому что я из твоего лица кровавое месиво сделаю.

— Нару не трогай, — захрипел он, глядя прямо на ствол.

— Не трону. Я люблю ее.

Нажал на курок и в наслаждении закрыл глаза, когда в лицо брызнула кровь. Вытер щеку и лоб, глядя на мертвого брата Нарине. Сунул пистолет за пояс и снова осмотрелся. Всего одна камера. Уходить надо. Потом дядьке позвоню, он разберется с видеосъемкой и с ментами. Одним Сафаряном меньше стало.

Тарас все уладил очень быстро. Уже через час видео с камер было у него, ментам рот прикрыли крупной суммой, которую не мог перебить Сафарян, и никто больше ничего не искал. Убийство списали на разборки между группировками. Мне пришлось ненадолго схорониться за городом. Переждать, пока все утрясется и пока Тарас не будет точно уверен, что я нигде не засветился.

Наверное, это была первая ночь, когда я спокойно уснул. Отрубился прямо в заляпанной кровью куртке и рубашке на квартире Тараса, которую он снимал именно для таких случаев. Когда проснулся, уже далеко за полдень было. Я вещи в полиэтиленовый мешок засунул и сжег за домом вместе с листьями. Потом долго мылся, стирая с себя засохшую кровь убийцы моего брата и отца, и прокручивал перед глазами сцену его смерти, мог бы — убил бы его еще сотни раз. Где-то на сто первый вдруг о НЕЙ подумал, и внутри что-то дернулось, как оборвалось. Скорей всего, они уже знают. Закрыл глаза и облокотился лбом о кафель.

Весь следующий день я провел у матери в больнице. Я приезжал к ней раз в неделю. Привозил деньги сиделке, которая за ней ухаживала, заходил к директору клиники, оставлял пухлый конверт, а потом шел к маме. Я расчесывал ее седые волосы, гладил ее руки и говорил с ней об Антоне и об отце. Она не реагировала на мои приезды. Не говорила ни слова. Но мне всегда казалось, что она знает, что это я. Сиделка говорила, ей в эти дни становилось лучше и она ела, а мне позволяла себя вывезти на улицу. В другие дни мать не выносила, чтоб ее из комнаты вывозили. Сразу кричать начинала. Ее старались не трогать, пока я не приеду.

Я сидел на скамейке напротив мамы и опять гладил ее руки, сложенные на острых коленях, накрытых одеялом, а сам рассказывал, как Артура убил. Тихо рассказывал, шепотом. Опять переживал это. Как наяву. Говорил ей, что отомстил за отца и за Антона. Не помню, в какой момент вдруг почувствовал, как мать мои руки сжала и проскрипела севшим голосом:

— Не надо… не надо… Темааа. Зачем?

Резко голову поднял, а она трясется вся и плачет, а потом кричать начала. Страшно и громко, как когда-то дома. Прибежала медсестра и сиделка, они повезли ее обратно в здание клиники, а она не переставала орать мне.

— Не надо, Тема. Бог накажет… не надо.

Уже наказал. Куда дальше наказывать? Да и где он был, этот Бог, когда с нами все это случилось? Где он был, когда Антон умер, когда отец голову в петлю засунул? Где он был, когда у тебя первый приступ случился?