Не понимает, как и не понимает моя мать, почему, вместо того, чтобы полететь к больному сыну, я бросилась из аэропорта к нему… к человеку, которого она считала врагом нашей семьи. К человеку, которого я должна была считать таковым. А я в себя пришла только в такси, когда на трассе уже оказались, далеко от аэропорта. На соседнем сидении чемодан мой, и водитель нервно в зеркало заднего вида на меня поглядывает. За сумасшедшую принял, видимо, когда в машину второпях влезала и в руки пачку денег сунула, адрес выкрикивая. В этот момент отключилось сознание полностью, думала только о том, что не успею, что опоздаю… и никогда себе этого не прощу. Когда камера крупным планом взяла спасателей, несших на носилках человека, все пыталась разглядеть его лицо, а потом руку увидела, безжизненно свисавшую с носилок… и только три пальца на ней. Тогда и побежала прочь из аэропорта. Таксист на газ поддает все сильнее, а у меня в голове секунды в минуты складываются, и каждая следующая минута словно взмах лезвием по венам. И я не просто чувствую — знаю, если опоздаю, кровью истеку там рядом с ним.

Плохая мать, плохая дочь, плохая сестра… И все потому что выбирала каждый раз его. А он еще сомневаться смел в том, что всегда был моим приоритетом.

Но я не хотела думать сейчас об этом. Только не тогда, когда смотрела на его грудь, тяжело вздымающуюся, и на голову, перебинтованную так, что одни глаза и были видны.

Мой сын сейчас и вполовину так не нуждался во мне, как Артем. Я разговаривала с ним по нескольку раз в день, каждый день общалась с его врачом, убеждавшим меня в улучшении состояния Артура. Он обещал, что через пару недель, возможно, даже выпишет ребенка из больницы, и я сказала маме, чтобы она привезла его к нам. Пресекая любое сопротивление и уговоры передумать. Она боялась, панически боялась везти ребенка в Россию, а особенно к Артему.

"— Послушай, дочка, одумайся.

— Я уже все решила, мама.

— Подумай хотя бы о здоровье малыша.

— Доктор Григорянц сказал, что Артуру по силам перенести перелет.

— Зато мне не по силам. Мне, понимаешь? Я не хочу туда. Не хочу снова по улицам этим ходить, вспоминать.

— Мама… моя родная, что ты будешь вспоминать тут? Разве ты забываешь об этом хотя бы ненадолго? Хотя бы могилы их навестим вместе. Как давно ты не была на кладбище, мам?

— Не хочу ребенка нашего ЕМУ отдавать, Наро.

— А мы и не отдаем ему, мама. Но он его отец. И я… я люблю его, понимаешь? Я не смогу без него. Помнишь, ты говорила мне, что твое сердце надвое раскололось, когда отец меня из дома выгнал? Помнишь, ты говорила, что теперь оно вдвое сильнее болит, за него и за меня? Мое сердце тоже надвое расколото теперь. И тоже болит вдвое сильнее за каждого из них. Мааам, позволь мне сшить это сердце воедино. Оно не сможет долго в разных ритмах стучать. Я не смогу. Мааам… Не смогу без них обоих".

Я впервые говорила с ней настолько откровенно об Артеме. И я впервые упивалась тем, что могу говорить о нем правду во всеуслышание. О том, что чувствую к нему. Я устала хранить это в себе, как нечто грязное, постыдное, недостойное.

И сейчас я не думала о том, что выберет Артем, очнувшись. Мне надоело ждать его решений. Всегда только ждать. Настало мое время принимать их, и, если он не согласится с ними… если решит, что без нас ему будет лучше, что ж, я уйду.

Но сейчас меня сам Господь Бог бы не согнал с места рядом с его кроватью. Дни и ночи слушать равномерный писк приборов, вспоминая каждый день вместе, каждую минуту, проведенную с ним. С самого детства и до последнего дня в его доме. Иногда обессиленная закрывала глаза и тогда видела во сне свои воспоминания. Яркие, сочные, кажется, протяни руку, дотронься — и они оживут в реальности. Но каждый раз, когда пыталась коснуться их пальцами, они рассыпались, подобно стеклянным картинам, сначала покрываясь трещинами, а после и вовсе разбиваясь на те самые осколки счастья.

И, может, я снова рисовала в своем воображении иллюзии… Может, я снова погружалась в реальность, которой на самом деле не существовало, для меня эта реальность казалась самой живой, самой настоящей.

Я разговаривала с ним часами, касаясь кончиками пальцев его рук или век, невозможно длинных ресниц, трепетавших так, что, казалось, сейчас распахнет глаза и изумленно посмотрит на меня. И я даже придумала, что скажу ему. В своей голове я выстраивала один за другим наши возможные диалоги. Рассказывала об Артуре, о себе… о нас. Даже если он не мог слышать моего голоса.

— Ты знаешь, за что я ненавидела себя больше всего? За то, что не переставала любить. Никогда. Ни на мгновение, в котором дышала. Это ненормально, ты понимаешь? Это та самая болезнь, о которой мы с тобой когда-то говорили. И сколько бы я ни старалась вылечиться… так и не смогла. От нее ведь так и не придумали лекарства. И знаешь, что я решила? Даже если ты вдруг очнешься абсолютно здоровым от этой болезни, я тебя снова заражу ею. У тебя просто нет ни единого шанса, понимаешь, Капралов? Ни единого".

Иногда мне хотелось, чтобы он услышал мои слова… иногда я говорила ему их, только потому что знала — не услышит. Я не знала, что будет, когда он придет в себя. Возможно, он не примет той правды, которую узнал. Возможно, я уеду, увидев это в его глазах, но только после того, как буду уверена, что он обязательно выживет. Иногда мне казалось, что мне и не надо большего. Только бы выжил. Пришел в себя, встал на ноги. Пусть все с той же ненавистью в сердце и вдалеке от меня. От нас. Но живой и здоровый.

Тогда и я могла бы жить. Лишь бы под одним с ним небом. Пусть даже с разделенным надвое сердцем. Оно бы попросту перестало стучать, если бы он не очнулся.

"— Ты бы шагнула со мной с закрытыми глазами?