Не поддаваться, мама… Он сам не захочет этой игры в поддавки. Только не со мной. Раз даже увидеться не захотел, не посчитал нужным. Словно с чужой. А для чужих и записки достаточно. Выкинуть так же, как привез — не спрашивая моего мнения, не давая возможности даже поговорить, задать вопросы, которые роем теперь в голове носились. Сотни "почему", на которые я никогда не получу ответа.
Подошла к своей кровати и развернула билет. На завтра. А, может, это и правильно. Возможно, он абсолютно прав. К чему нам эти разговоры, если нам не вернуться назад никогда. Не начать никогда сначала. Только, как и раньше, шаги вперед наощупь и в кромешной тьме. И мы ведь оба за эти годы научились ориентироваться в этой темноте намного лучше, чем при ярком освещении. Нам удобнее именно так: с закрытыми глазами и наугад, чем щуриться от режущего глаза света.
"Он сам ко мне приехал. САМ. Мать твою. Он приехал меня убивать, потому что понял все о нас. Требовал снова тебя бросить и валить отсюда. У меня выбора не оставалось… Точнее не так. Был выбор: или он, или я. Ясно? Или он, или я. А кого бы выбрала ты мы уже оба знаем, мышка".
Если бы я была так же уверена в этом, Артем… если бы могла бы с такой же точностью подтвердить твои слова…
Я не спала этой ночью. Мою дверь не запирали, но я не выходила из комнаты, стояла и смотрела на луну, освещавшую кусты роз под окном. Ни одного алого пятна. Они все отцвели как-то сразу, друг за другом. Розы цвета его любви. Розы цвета нашей крови. Такие же мертвые теперь, как я в нем. Только я солгала ему. Он не умирал во мне никогда. Все эти годы там, внутри, где бьется сердце, он.
Улыбаюсь, отправляя смешные смайлы на мамин номер. Артур балуется, освоил мессенджер и с самого утра шлет мне поцелуйчики и котиков. На мои просьбы не мучить бабушкин телефон, отправил голосовое, в котором сказал, что в таком случае придется мучить саму бабушку, и теперь я наравне с ним ищу веселые желтые мордашки с высунутым языком или розовыми губками, сложенными бантиком. Снова и снова подношу телефон к уху, чтобы его голос услышать, еще очень слабый и тихий, особенно в шумном аэропорту. Утром разговаривала по телефону с его лечащим врачом, который заверил, что состояние сына стабилизировалось и он уверенно идет на поправку.
Я не знаю, как должно звучать счастье. Для каждого оно свое. Для кого-то это "люблю", но со временем его затмевает "выходи за меня", ощущения от которого теряют свою яркость на фоне простого "согласен", произнесенного в ЗАГСе. "Вы беременны", "вы приняты на работу", "мама", "бабушка"… Счастье может звучать по-разному для разных людей и для одного и того же человека в разное время. Сегодня одно слово, завтра — другое. И это нормально.
Мое счастье в эти минуты состояло из нескольких предложений и звучало уверенным баритоном пожилого доктора, говорившего со мной по телефону.
А потом… потом оно разбилось вдребезги. С оглушительным звоном, от которого уши заложило. В очередной раз. Сотнями осколков к ногам, пока смотрю на большой экран, по которому местные новости передают о жуткой аварии на трассе. И я не слышу ни слова. Только смотрю неотрывно на автомобиль горящий, со знакомыми номерами и, мне кажется, это сердце мое вот так же сгорает глубоко внутри. Исходит едким черным дымом, и я начинаю задыхаться от запаха гари.
— Нарине Кареновна, — вздрагиваю от тихого голоса медсестры, тронувшей меня за плечо, — вы бы домой поехали, отдохнули. Мы присмотрим за ним, совсем лица на вас не осталось.
— Нет, спасибо, — растягиваю губы в улыбке, — я здесь останусь. Я вовсе не устала.
— Так вы хоть на диванчик прилегли бы.
— Если устану… спасибо.
Полненькая медсестра лет тридцати пяти подходит к Артему, утыканному проводами, и, поменяв капельницу и бросив на меня прощальный взгляд, выходит из палаты.
Не понимает, почему боюсь оставить его одного. В частной-то клинике, где за определенную немаленькую сумму денег ему обещали обеспечить самый лучший уход.