Возвращается боль. Едкой пульсацией по всему телу, и вспышками перед глазами мое детство, где отец еще не пил и брал меня с собой на рыбалку. Мы оба с высоко закатанными штанами стоим по колено в воде, и он идет вперед, а я за ним с ведром и удочкой. Кричу, чтоб подождал. А он вдруг оборачивается и, улыбаясь, говорит мне, что я мал еще так глубоко заходить, что мне на берег пора, меня мамка заждалась, а он дальше с Антоном пойдет. И так обидно становится. Чувствую, как по щекам слезы катятся, а они уходят все дальше и дальше. Я зову их обоих, прошу подождать меня, взять с собой, а они даже не оборачиваются ко мне. Растворяются в горизонте, сливаясь с заходящим солнцем.

— Темааа. Пожалуйста, я прошу тебя, вернись ко мне. Я здесь, слышишь? Рядом с тобой. Не уходи. Не бросай меня снова. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю.

Да, я опять ее слышу. Так хорошо слышу, что от ее голоса по телу судороги проходят. Выдергивает меня прямо в боль. Ослепительной вспышкой агонии. Но мне не так страшно, если болит. Я почему-то понимаю, что пока больно — я живой. Пока слышу ее — живой.

"— Разве можно любить вот так, Тем?

— Как, Мышка?

— Как я тебя. Так, что больно дышать, больно говорить… Разве так можно любить?

— Нельзя… нельзя, Нари… это аномалия. Это неизлечимая аномалия.

— Мы вылечимся от нее, как думаешь?

— Мы даже пробовать не будем, маленькая.

— Никогда?

— Никогда".

Наверное, именно в этот момент, я впервые открыл глаза и сквозь бордовый туман ослепительно дикой агонии во всем теле увидел ее лицо. Потом меня еще часто будет утягивать под слой земли, где я задыхаюсь в беспомощных попытках освободиться и снова вижу свое собственное улыбающееся лицо.

Меня швыряет во фрагменты прошлого, в непонятный, уродливо-бессвязный бред… но я уже сознательно начал реагировать на ее голос. Все чаще и чаще выныривал на поверхность, чтобы ее увидеть. Выдирал руки с веревок, разбрасывал ледяными пальцами комья земли, карабкался по скользким стенам и снова падал вниз под дьявольский хохот того, второго меня, который толкал обратно лопатой на дно… а я упрямо лез наверх, и тот "я" начинал все чаще исчезать. Нееет, меня не тянуло к свету, вокруг меня по-прежнему было темно. Я тянулся к ее голосу.

Еще не понимал, бред ли это, или вижу сквозь туман, на самом деле вижу огромные темные глаза, наполненные слезами, черные волны волос и дрожащие губы. До меня запах пахлавы и конфет доносится. Ее запах. И я больше не хочу возвращаться обратно в могилу. Я к ней хочу.

Потом Мышка мне рассказывала, что прежде чем я впервые осознанно посмотрел на нее, прошло больше двух месяцев. К тому моменту я уже перенес несколько серьезных операций и несколько раз возвращался с того света на удивление реаниматологов. Врач говорил, что это, скорее, чудо, чем закономерность в моем случае, а я считаю, что это она насильно меня вытягивала с той могилы. Вот этими своими хрупкими тонкими руками брала за шиворот и тащила наверх к себе. Не давала уйти. Заставляла бороться.

Первое время я не разговаривал, даже моргнуть не мог или повернуть голову, а только рассматривал ее. Жадно пожирая взглядом, впитывая черты осунувшегося бледного лица и эту сумасшедшую улыбку на пересохших губах, когда замечала мои открытые глаза, и я не верил… не верил, что она сидит вот так, здесь со мной. Что там на дне ее глаз больше нет всепоглощающей ненависти… Как давно я не видел ее взгляд именно таким. Как когда-то в нашем "вчера", где она звонко смеялась, когда я подхватывал ее на руки и сильно кружил, пока самого не начинало тошнить.

"Я твой персональный Ииисус, Мышка-а-а-а. Слышишь? Я тво-о-о-о-ой"

Но в ее глазах есть боль. Много отчаянной боли, и я хочу сказать, чтоб уходила. Что я не хочу больше для нее боли. Не хочу, чтоб она из-за меня страдала.

И не могу… потому что я больше не могу ее отпускать. Не могу и не хочу. Я все еще не верю, что это не бред… не верю, что мне не кажется. Наверное, это снова издевательская насмешка моего сознания, и скоро я снова буду лежать на дне своей вонючей ямы. Но разве могут быть иллюзией горячие слезы, поцелуи, которыми касается моего лица, моих рук… и запах. Этот невероятный, умопомрачительный запах счастья, смешанный с едкой вонью лекарств и больницы. И именно это сочетание заставляло верить, что я все же жив.

Врач говорил ей, что я вряд ли что-то соображаю. Что этот этап будет совсем не скоро, но наблюдается явный прогресс. Вот же болван. Я не просто соображаю, я даже анализирую настроение Нари по выражению ее лица, по интонации голоса, по взмаху ресниц и повороту головы. Внимательно слушаю, как она говорит с кем-то по телефону на своем языке, или смотрю, как читает книгу, свернувшись калачиком в кресле. Я чувствую ее даже с закрытыми глазами, когда боль опять швыряет меня во тьму… Но в темноте все же не так жутко, как под землей.

Врачи говорили ей, что ее присутствие в больнице почти круглосуточно совершенно бесполезно. Что мое состояние тяжелое, но, по крайней мере, стабильное и ухудшений пока не предвидится. Она может уехать… Наверное, в этот момент во мне очнулся сумасшедший эгоист. Безумец, который испугался ее отпустить и снова вернуться в могилу. Хотелось заорать, но я не мог. Даже звук издать. Она тогда склонилась ко мне, осторожно касаясь кончиками пальцев моей щеки. Бл**ь. Ради этого стоило карабкаться из могилы тысячу раз.