— Очень смешная, — Яр показал ей язык, скорчив смешную рожицу, и провёл травинкой по крошечному носику, — у неё твои и папины глаза, Сэм, видишь? Как будто скопированные.
— Вижу, — кивнул, а сам подумал о том, как бы хотел ткнуть в эти слова брата того психа, который сомневался в своем отцовстве.
— Ярослав, — Камилла, протянула брату маленькую корзину, — сорви, пожалуйста те безумно красивые фиолетовые цветочки, которые мы видели по дороге сюда. Я сплету для Шели венок, а ты его ей подаришь.
Сестра улыбнулась, а младший брат закатил глаза, вставая с земли и отряхивая штаны.
— Так бы и сказали, что поговорить хотите. Только я не маленький, можно и при мне обсудить всё.
Сказал обиженно и, выхватив из рук Камиллы корзинку, сердито зашагал к лужайке неподалеку.
— Только так, чтобы я тебя видел.
В ответ раздалось фырканье, и Сэм улыбнулся, думая о том, как вырос за это время брат. Раньше бы он просто побежал срывать цветочки, радостный, что ему дали такое ответственное задание. Но ведь война быстро делает даже из самых маленьких взрослых.
— Почему ты в форме нейтрала?
Посмотрел на сестру, на то, как сжимает свои пальчики, обеспокоенно исследуя его лицо взглядом.
— Потому что я нейтрал.
— Я так понимаю, не на службе у отца…
Не вопрос. Утверждение. Ведь чувствует правду.
Сэм молча кивнул, продолжая краем глаза следить за братом.
— Почему?
— Потому что у меня не было выбора.
— Только предательство?
— А предательство предателя считается предательством?
— Наш отец — не предатель!
Прошипела, склоняясь к нему и отчетливо произнося каждое слово.
— ВАШ отец. ВАШ, Камилла!
Сказал и едва не задохнулся от той волны боли, что пронзила грудь. Ничего. Это пройдёт. Когда-нибудь. Вот эта реакция на новую правду Николаса Мокану. Когда-нибудь он сможет относиться к ней саркастически и без грамма той агонии, что начинала душу выворачивать, как только думал о ней. Пройдёт обязательно, или же он вырежет тот кусок своей души, который отвечает за остатки любви к этому бессердечному ублюдку. Собственноручно вырежет.
— Ты снова об этом? Он наш отец, какую бы форму ни надел… он всё делает ради нас. Боже, Сэм, вспомни… ты. Это ты помогал мне вернуть его нам тогда… а он? Он даже во время этой войны находил любые возможности, чтобы помочь нам, маме…
— Он не считает меня своим сыном, — прервать торопливые обвинения сестры твёрдым голосом, не обращая внимания на вгрызающуюся в рёбра боль, — он думает, что мать нагуляла меня, так что не называй его моим отцом. И да, он делает всё это ради вас. Вот только к чему могут привести его действия?
— Что за бред? — Ками рассмеялась, но улыбка медленно сползла с её лица, когда она не увидела ответного веселья в глазах брата, — да ты ж его копия. Ксерокс не выдает настолько точных копий.
— Да. Его копия. И копия Самуила.
Ками приложила ладонь ко рту, ахнув и замолчав. Закрыв глаза, пытаясь справиться с чувством тошноты от осознания мерзости, которую подразумевали слова брата.
— Тошнит, да? Вот и меня рвать тянет только от одной этой мысли. А он с этим живёт. Изо дня в день. С этой мыслью. Нас тошнит от этой пошлости, а его наизнанку от нее выворачивает. И поэтому нет в нем больше моего отца. А во мне — его сына.
— Я не верю. Не может он так считать.
— Он безумен, Камииии… Я сам… я своими глазами видел, как он ругается с кем-то. Понимаешь? Он спорит с кем-то, угрожает, посылает проклятья кому-то невидимому, существующему только в его голове… а через секунду разговаривает со мной как ни в чём ни бывало. Я никогда не говорил тебе этого, Кам, но я боялся его. Такого его я боюсь. В его руках наша мать… в руках этого монстра. И вот почему я напялил на себя эту фор…
Она не дослушала его. Она вскочила на ноги, сдерживая рыдания, рвавшиеся из горла, обхватила маленькой ладонью шею, стараясь не дать им вырваться.
— Папа?? Мой папа?
Топчет нервно траву вокруг них, останавливаясь только для того, чтобы сделать глубокий вздох, и шепчет бессвязно.
— Папа не мог… он не сумасшедший.
— Я. СВОИМИ. ГЛАЗАМИ. ВИДЕЛ. Его глаза в этот момент. Они пустые. Как у психов. Понимаешь?!
— Боже, — она рухнула на землю, закрывая ладонью лицо, — папочка… бедный… бедный, — тут же руки убрала, и Сэм зубами заскрежетал, увидев кристально чистые слёзы на фарфоровом лице сестры, — значит, нам нужно спасти его. Нам нужно вытащить его из этого болота. Вылечить.
Сэм к ней подскочил и за плечи схватил, испытывая желание отхлестать эту маленькую дурочку по щекам. Тряхнул сильно, а самого снова выкручивать начинает от ненависти к Мокану, который такой прочной отравленной занозой впился в сердце его девочкам, заражая их незаслуженной любовью к себе.