Тан привел меня в барак, и я как сомнамбула, понад стенкой, пошла к своему месту, пока вдруг не услышала тихий вой, словно скулит раненый зверь. Страшный, монотонный звук, отдающий по натянутым нервам. Я осмотрелась по сторонам и увидела Немую, она сидела на матрасе обхватив себя руками и раскачивалась из стороны в сторону. Я подбежала к ней, развернула к себе и увидела, как она сжимает в руках завернутый в тряпки комок. Перевела взгляд на ее сверток и тихо застонала, увидев посиневшее, сморщенное личико младенца. Сосем крошечного, больше похожего на маленькую куклу, чем на ребенка. Рывком обняла девчонку за плечи, привлекая к себе и чувствуя, как ее горе впитывается мне под кожу, вскрывая мои собственные раны. Она продолжала выть, а я гладила ее по голове, и от этого страшного звука по телу шли мурашки и волосы шевелились на затылке. Я слегка отстранила ее от себя и посмотрела в бледное до синевы лицо. Заметила на щеке и под глазом синяки. И осознание вдруг затопило всю меня ненавистью — пока меня не было, ее избили, вот почему случился выкидыш и ребёнок умер. Возможно, за кусок хлеба. Ведь меня не было рядом, чтобы защитить ее и отдать свою порцию.

— Милая, посмотри на меня… — хрипло попросила я, но она меня не слышала, а продолжала страшно выть и смотреть в одну точку. У горя бывают разные лики. Иногда они вызывают жалость, а иногда мистический ужас, и глядя на лицо этой девочки, я понимала, что мне страшно. Я разглядела то дно, с которого люди уже не возвращаются обратно.

— Заткнись, сука! — проворчал кто-то. — Итак тошно. Закопай своего ублюдка и радуйся, что он сдох! К утру он здесь завоняется, как падаль.

Я резко обернулась и увидела, как одна из женщин злобно смотрит на нас. И от понимания глубины всеобщего равнодушия мне стало до дикости страшно. Они так привыкли к смерти, что горе девчонки не трогает их совершенно, они думают лишь о том, сколько им осталось спать до утреннего горна, а ее вой мешает им уснуть.

— Рот закрой, — зашипела я, — отвернись и спи. Не твое дело.

Снова повернулась к Немой, погладила ее по щекам, чувствуя, как мое собственное сердце замирает от жалости.

— Тихо, милая. Тихо. Ему хорошо сейчас, — прошептала ласково на ухо, — он на небесах. Здесь бы точно не выдержал. Тебе было бы нечем его кормить. Или стражники отобрали бы его.

Она все еще выла, а я гладила ее по спине и чувствовала, что сама готова завыть, заорать, разрывая горло. От безысходности и безнадежности. От ужаса этого проклятого места.

— Давай похороним его, как положено. Закопаем тихонько, не то утром конвоиры отберут его и выкинут псам.

Немая меня не слышала, я обхватила ее лицо руками.

— Посмотри на меня. Жизнь не кончилась. Я знаю, что очень больно. Невыносимо больно, но это уже случилось, и ты должна жить дальше. У тебя еще будут дети. Ты такая юная, красивая.

Я знала, что говорю ерунду. Какие дети в этом аду? Скорее всего, она не выдержит и сломается очень скоро, а если и выживет, то превратится в такую же злобную тварь, как и эти равнодушные женщины вокруг нас. Очерствеет со временем.

— Ну же, посмотри на меня. Его нужно похоронить. Ты же умная девочка. Ты же не хочешь, чтоб его порвали церберы.

Она наконец-то сфокусировала взгляд на мне и перестала издавать эти жуткие гортанные звуки, которые сводили с ума своей страшной монотонностью.

— Давай, моя хорошая, вставай. Закопаем его, и ты сможешь оплакивать его могилу, когда захочешь, сидеть и говорить с ним. Отпусти его.

А сама я так и не отпустила…Невозможно отпустить куски своего сердца и души, они остаются в тебе и кровоточат бесконечно. Просто кто-то способен с этим жить, а кто-то ломается. Не всех мертвецов можно отпустить, иногда они слишком настойчиво зовут к себе.

Мы закопали младенца за бараками, хорошо присыпали землей и теперь сидели рядом и смотрели друг на друга. Я гладила ее тонкие дрожащие пальцы, которыми она лихорадочно перебирала складки на платье и вместе с ней проваливалась в бездну отчаяния, вспоминая себя… в тот момент, как узнала о гибели моих детей. Более страшного горя не бывает. Это смерть. Мгновенная смерть всего, что есть живого в женщине, в матери. Это такая боль, которую не выдержит никто, и она остается внутри навечно. От нее никогда не будет избавления. Каждое воспоминание, детский голос, плач будут сбрасывать в пропасть отчаяния и сводить с ума.

— Ничего, милая, ты справишься. Тебе есть где поплакать о нем. Поверь, иногда это тоже утешение. Страшно, когда нет даже этого. Очень страшно, когда тебе некуда прийти и поплакать.

Вздрогнула, вспоминая склеп, где была в последний раз почти полгода назад. У меня этой возможности не было. Я плакала над пустыми могилами и ломала ногти о каменные плиты, под которыми лежали игрушки и одежды моих малышей. Я даже не обмыла их тела и не целовала закрытые глазки. У меня не было возможности даже попрощаться.

Она так и не заплакала, смотрела в никуда затуманенным взглядом. Покорно пошла за мной. Я уложила девчонку на матрас и, придвинув свой, легла рядом.

Ничего, она справится. Постепенно, не сразу, но научится с этим жить. Как и я…Но ведь у меня есть Арис. Это он дал мне силы вернуться обратно и собрать себя по кусочкам. Возможно, не будь его, я бы окончательно сошла с ума.